Google+
МИРЫ. WARCRAFT АРСЕНАЛ. МЕТАЛЛУРГИЯ ШОН БИН Вселенная Бэтмена
Рассказы читателей: Естественный отбор

Естественный отбор



Подремать Сергею лишнюю минутку не довелось. Не успел он припарковаться у торгового центра и устало положить голову на руль, не успела осесть взмученная колесами бурая мартовская каша на асфальте, как из обманчивых теней промозглой вечерней улицы сплелась неуклюжая фигура его приятеля. Рванув дверь, тот грузно плюхнулся на сиденье, с трудом перевел дыхание и притиснул лоб к холодному окну, – глядя куда-то в сторону расцвеченного рекламой магазинного крыльца.

Первый раз, наверное, за все их долгое знакомство случилось такое: Олежка не опоздал. Да ещё и не поздоровался.

– Ну, здорово….

– Поехали отсюда! – перебил Олег. – Быстрей, Серёжа, ради Бога!

– А в чем, собственно….

– Потом, Серега, потом объясню. Только уберемся подальше. Трогай.

– Да что ты….

– Поедешь ты или нет, в конце концов? Пока не засекли. Поехали! – потребовал Олег, не переставая всматриваться в темноту.

На свете было два человека, которым Сергей позволил бы так с собой обращаться, – шеф-редактор и тот недотёпа, что сидел сейчас рядом. Старый школьный друг.

Сергей ухмыльнулся краем рта и завел мотор. Словно и не пробежало два десятка лет с тех пор, как толстый неуклюжий пацан, стоя в грязной подворотне, вот так же озирался по сторонам, высматривая местную шпану – своих вечных гонителей. А он, Серега, рослый спортсмен, подпирал кирпичную стену и криво ухмылялся, глядя на сбившуюся с макушки приятеля старомодную кепочку. Кепочка, кстати, ничуть не изменилась с тех пор. Да и сам Олежка остался прежним безобидным мечтателем, вносящим в суетливую жизнь тёплую ностальгическую нотку. За что его Серега и любил.

Вот только от кого может бегать солидный, состоявшийся господин? Не от местной же шпаны? От бывшей жены, не иначе. И её мамы, которые стоят любых уличных хулиганов. Улыбка Сергея расширилась. Потешная намечалась ситуация.

Олегу же было не до веселья. Двигаясь всем своим массивным корпусом, смешно вытягивая короткую шею и близоруко щуря глаза под запотевшими очками, он крутился по сторонам, вглядываясь куда-то в суету вечерней улицы.

Машина тем временем влилась в плотный поток уличного движения. Каширка, слава богу, не стояла – удивительный по данному времени суток факт. Закрутилась никому не нужная позёмка. Крупные снежинки роем облепляли лобовое стекло, и, не успев расплыться, сметались в сторону дворником, освобождавшим место для новых полчищ снежных мух.

Наконец, Олег, видимо, удовлетворившись осмотром, откинулся на спинку сиденья:

– Уф-ф-ф…..

– Ну, конспиратор, рассказывай….

– Сейчас, Серёжа, дай отдышаться. Все расскажу, я для того тебя и выцепил, – Олег снял очки и принялся протирать запотевшие стекла огромным носовым платком, – как бы только тебя в неприятности не втянуть. Потому и не хочу, чтобы нас вместе видели.

– Кто? Жена с тещей?

– Какая, на фиг, жена? – удивился Олег. – Тут дело серьёзное. Может быть. А, может, просто с ума схожу. Нам, психиатрам, вроде как по рангу положено. Вот ты и поможешь оценить.

Олег продолжал улыбаться. Насколько жизнь была бы скучнее без этого чудака?

– Куда едем-то?

– Без разницы, Серёжа. Ты просто по городу покатай и, главное, послушай. Рассказывать буду по порядку, с самого начала, чтоб тебе легче было разобраться – псих я или нет.

Олег вытер платком со лба крупные капли пота, водрузил очки на крупный нос, покосился в зеркало заднего вида и принялся рассказывать, чуть причмокивая пухлыми влажными губами:

– В общем, так. Приводят ко мне на днях менты человека – посмотреть на предмет психического здоровья. По ихней линии за ним ничего нет, а ведет себя странно. Надо решить, госпитализировать его или домой отпустить.

Лет под шестьдесят дедушка, но моложавый, крепкий, усы щёточкой – такие в совковых фильмах партийных деятелей играли. Перевозбуждён крайне. Кричит ментам вслед: «Вы куда, куда? Сейчас скажут, что я нормальный, и пойдём дочь спасать». Глаза блестят, щека ободрана, свитер грязный, а куртки вовсе нет. На ногах тапочки. В первый момент он мне действительно сумасшедшим показался, в самой острой фазе. Я его успокоил, как мог, воды дал и убедил-таки сообща в проблеме разобраться.

И вот что он мне рассказал. Павел Петрович, кстати, его зовут. Живет он один, лет десять как овдовел. Но в Москве дочь обретается с мужем и двумя внуками. Зять, человек обеспеченный, солидный, купил большую квартиру в элитной новостройке в Крылатском. Дед, понятно, их каждую неделю навещал, или они сами в гости приезжали. Полная идиллия, в общем. Была.

Где-то с месяц назад вдруг замечает Павел Петрович этот, что дочкино семейство начинает его избегать. Предлоги разные: то, мол, в командировку отца сопровождают, то на лечение детей везут в Европу, то на горных лыжах едут кататься. Прямо нет никакой возможности деда навестить или к себе пригласить. А он гордый, не привык без приглашения являться. Весь извёлся, не знает, что и думать. Пока однажды нос к носу с ними в городе не столкнулся, в то время как, по словам дочери, они должны были вовсю по австрийским горкам разъезжать. Дочь оправдалась кое-как и через некоторое время звонит: можешь внуков забрать. Дедуля обрадовался, привез ребят к себе домой и ещё больше озадачился. Говорит, странные они какие-то стали. Вроде всё как обычно – и смеются, и ругаются, и в модели играют, которые он для них мастерил, – а будто не по-настоящему. Словно пустые внутри. И чужие какие-то. Потом и вовсе чудеса: оставил их в компьютер поиграть. Через некоторое время глядь – а балбесы книжки читают. Сам по себе факт небывалый, а когда дед на обложки посмотрел, то и вовсе обомлел: справочники по квантовой и элементарной физике, какие у него с института на полке завалялись. Представляешь? Внукам восемь и десять лет, читать не так давно научились. Каково? Дочь ничего вразумительного не сказала, рукой махнула, мол, не заморачивайся. Дедушка же сильно озадачился. Но те вдруг сами в гости позвали.

Дедуля обрадовался, думает: может, показалось? Нет, говорит, не показалось. Только в дочкину квартиру зашёл, словно ударило: хозяева чужие, натянутые, фальшивые. Сели чай пить. Дед за рулем – от спиртного, понятное дело, отказался. Но говорит, только чашку выпил, почти сразу отрубился, будто подмешали чего. А дальше и вовсе сущий бред.

Просыпается Павел Петрович следующим утром в маленькой комнате. Голова раскалывается, сушняк – как с похмелья. Никого. Прошлёпал в коридор. Вокруг тишина, как в склепе. Заглянул в детскую – внуки книжки читают. В большой комнате зять с ноутбуком. Вдруг дед слышит – стон: томный, сладострастный, прямо из кино. И голос вроде как дочкин. Дед опешил – настолько звук этот диким показался. Утром-то, в присутствии мужа и детей! Может, думает, померещилось? Нет, снова стоны – дочкин да ещё вдобавок мужской, грубый. Дед бегом в спальню, дверь раскрывает, и точно: на супружеском ложе перед ним самая что ни на есть постельная сцена. Дочь и какой-то парень здоровый, совершенно деду незнакомый.

Как только дед мне об этом рассказал, думаю, точно бред – с подавленными инцестуозными мотивами, такое частенько встречается. Да и сцена какая-то слишком уж нелепая, маразматическая. Именно что бредовая.

А дед продолжает. По первости он тоже, мягко говоря, опешил. Как могла дочь, вся из себя правильная, порядочная, стеснительная, сдувающая с мужа пылинки, – да ещё в присутствии детей? И, главное, как мог зять – ревнивец страшный, до сих пор державший жену на коротком поводке – сидеть при этом спокойно с компьютером на коленях?

– Это что же такое делается? – говорит в сердцах Павел Петрович. Любовники оборачиваются, медленно встают и, не прикрывшись, в чем мать родила, направляются к деду. Ни тени стыда или смущения на лицах, разве что лёгкое удивление, мол, а ты откуда взялся? Тут дед и вовсе руки опустил. Дальше бедняга не помнит ничего. Очнулся в той же самой комнате, что и утром. На голове шишак, не дотронешься и тошнит – знать, кто-то сзади по голове приложил. Не иначе, зятёк дорогой, больше некому.

Посидел дед маленько взаперти, и снизошло на него озарение. Как на любого порядочного психа. Стукнуло ему отчего-то в голову: причиной всему утеплитель. Ни больше, ни меньше. Потому как где-то с месяц назад по программе энергосбережения дом обшили суперновым экологичным материалом – поликриленом. Тогда-то, мол, все неприятности и начались. Вот и уверился дед: наверняка обладает эта штука не только дешевизной и хорошей теплоизоляцией, но и воздействием на психику людей. А коли так, надо семейство побыстрее из дома убирать – чем скорее, тем больше шансов, что изменения в психике обратимыми окажутся. Сунулся дед в дверь – закрыто. В окно – пятый этаж. Что делать? Ведь каждая минута на счету. Ну, бедняга прямо в окошко и сиганул. Решил, внизу сугробы глубокие, удар погасят, а он бывший десантник, кое-какие навыки имеет. Не ошибся дед. Лишь пятки отбил да щеку ободрал, супермен хренов. Вскочил, отряхнулся и в милицию. Те, понятное дело, послушали немного и прямиком ко мне. Остальное ты знаешь.

Олег замолк, переводя дух, оглянулся назад, в плотную снежную пелену, бегущую и бегущую вниз.

– Ну и что? – поинтересовался Олег, – По-моему, всё ясно. Крышу сорвало у мужика на старости лет.

– Погоди, я не закончил ещё, – покривился Олег. – На первый взгляд действительно все ясно: психоз у мужика. Шизофрения с продуктивной симптоматикой, бредом и глюками. Некоторых как раз к старости пробивает. Но, согласись, кое-какой опыт у меня за десять лет практики поднакопился. А я поклясться тебе готов, Серёга: он не более псих, чем мы с тобой. Интуитивно я это почти сразу почувствовал, и чем дольше разговаривал, тем больше в этом убеждался. Понимаешь, шиза ведь ни с того ни с сего не пробивает, нужно предпосылки иметь, соответствующий склад личности. А у него ни шизоидных, ни параноидных черт и в помине нет, по крайней мере, на первый взгляд. Границы он чётко ставит и рассуждает здраво. Не бывает у таких бреда с галлюцинациями. По определению. И, главное, ощущение нормальное…. Словами трудно объяснить…. Когда с психотиками разговариваешь, всегда не по себе, чувствуешь нечто вроде отчуждения, словно перед тобой инопланетянин. Оно и верно отчасти, ведь психотики, по сути, в своём особенном мире живут. А здесь – обычный, приятный дядька. Нервный, конечно, взвинченный до предела, но нормальный. Я тебе отвечаю. Уж не знаю, что там у них в семействе произошло, что ему пригрезилось…. Короче, отпустил я его. Пообещал помочь в проблеме разобраться, уговорил не спешить и отпустил. Не было у меня оснований его к нам в дурку помещать. Не было!

Олег резко развел руки, словно убеждая кого-то. Наверное, себя.

– Ну и что? – вновь поинтересовался Сергей.

– На следующий день его сбила машина. Насмерть, – глухо сказал Олег. – Так мне ответили по его номеру.

– А ты-то здесь при чём? – поспешил сказать Сергей.

– Если бы я его не отпустил в таком состоянии, он был бы жив. Это во-первых.

– У-у-у, батенька, в вершители судеб хочешь заделаться? Не выйдет. Уж поверь, судьба его не в твоем кабинете решалась. Ну, а во-вторых?

– Так, пустячок. Не могу, понимаешь, отделаться от дурацкого ощущения, что за мной следят.

– Следя-ят? – протянул Сергей, по обыкновению переходя на снисходительный, покровительственный тон. – С чего это ты взял, дружище?

– На работе кто-то в мое отсутствие все бумаги перерыл. Главврач не в курсе, уборщица накануне не заходила. Больше ни у кого ключей нет. Кому понадобилось? – Олег внимательно уставился на собеседника. – И зачем? Дальше: домой возвращаюсь – вещи стоят не на своих местах. А у меня ж всегда порядок, как в музее. Мать из санатория ещё не вернулась. Один я пока живу.

Олег снова посмотрел на соседа, словно усиливая взглядом весомость аргумента.

– И, главное, как ни обернусь, за спиной одна и та же фигура мелькает – мужик, неприметный, безликий, в сером пальто. Иногда за угол прячется. Иногда почти не скрывается. Смотрит и смотрит внимательно. Это как понимать? Кому надо меня пасти?

– Да кому ты, Олежка, нужен? – бесцеремонно, на правах штатного успокоителя заметил Сергей. – Разве кто из бывших клиентов на тебя злобу затаил?

– Нет, этого человека я и в глаза не видал. Да и с клиентами у меня порядок. Я уж думаю, не того ли я? – он выразительно повертел толстым пальцем у виска, голос его дрогнул. – Может, это мой чёрный человек? Как у Есенина?

– А вот это запросто. Я ж твою впечатлительную душонку с детства изучил. Ты небось как узнал, что дед под машину попал, места себе не находил. Вот нервишки и расшалились. Будет теперь всякая муть мерещиться…. В общем, так, дорогой, – Сергей хлопнул друга по массивному плечу, – конспирацию отменяем и едем нервы успокаивать – пиво пить. Чтобы деда твоего и всю его ахинею побыстрее из головы выбросить.

– Думаешь, ахинея это все? – с надеждой спросил Олег.

– Да какие варианты? Трах с дочкой в присутствии мужа, дети-зомби, утеплитель какой-то – ахинея редкостная. Дедок-то, пожалуй, не в себе был. Здесь ты махнул….

– Гм…

Сергей прибавил газу, и машина, с шелестом рассекая бурую кашу, будто волны, устремилась по улице, плывущей куда-то в снежной пелене. Зима, похоже, вернулась окончательно и бесповоротно.

Следующий день выдался редким по своей суматошности. Затянувшееся совещание у шефа, бредившего новой концепцией журнала, интервью с капризной, истаскавшейся звездой, вирус в компе – и это на фоне незаметно подвалившей срочной сдачи нескольких материалов. Сергей вспомнил, что обещал позвонить Олегу, лишь под вечер, когда присел в курилке, вытянув затекшие ноги.

Мобильник выдал серию тоскливых длинных гудков. Тогда Сергей позвонил Олежке домой.

– Алё, – проскрипела трубка старушечьим голосом, – это кто?

Ага. Мать его из санатория вернулась.

– Раиса Петровна, здрасте, Олег дома?

– Нет, нету Олега, – проскрипела трубка, – Серёжа? Ты, что ли? Нету Олега. Я уж куда только не звонила. Нету его. На душе у меня неспокойно. Он в это время всегда домой приходил или звонил, предупреждал…. Ты уж разыщи его. А разыщешь, позвони мне, не сочти за труд….

Вот ещё напасть! Сергей потер натруженные, сонные глаза. Рабочий номер друга выдал серию таких же тревожных, бесконечных гудков. Сергей представил, как разрывается телефон в пустой тёмной поликлинике.

Против воли вспомнился вчерашний вечер, вернее, ночь, когда он подвёз Олега к его подъезду. Снег отчего-то таял на крыльце, и ступени неприкаянно чернели посреди белой улицы. Олег вдруг помрачнел, отринул напускную веселость, посмотрел на тусклый фонарь в облаке моросящего мокрого снега и сказал бесцветным голосом:

– Страшно мне, Серёжа. Жизнь будто к какому-то пределу подходит. За которым не видно ничего….

А потом ушёл. Сергей взглядом проводил его сутулую фигуру в стоптанных башмаках…

– Черт побери! – громко сказал себе Сергей. – Да что с ним может произойти, с этим божьим одуванчиком? Сегодня же объявится.

Нет, Олег не объявился. Ни сегодня, ни на следующий день. Сергей впервые встревожился по-настоящему. А спустя ещё день поймал себя на мысли, что уже не первый раз видит серую фигуру, скрывшуюся за углом редакции.

В чем Сергей был уверен железно, непоколебимо, так это в состоянии своего рассудка. Если он и сойдёт с ума, то одним из последних в столице и окрестностях. Когда у него окрепли подозрения в слежке, он взял фонарик и дотошно осмотрел днище своей машины. И все-таки сильно удивился, обнаружив маленькую чёрную коробочку, аккуратно примагниченную к жестянке. Парочку таких же, только поменьше, с микрофончиками, он обнаружил в своей холостяцкой квартире, а одну на работе, под столом. Кто-то очень хотел знать, куда Сергей направляется и какие разговоры ведёт. Кто-то очень опытный, способный проникнуть в охраняемую редакцию и закрытую на новые, самые навороченные замки квартиру.

Сергей положил свою добычу на стол, посидел немного, напряжённо уставившись на черные горошины. Потом пошёл на кухню, заварил крепкого кофе и вышел на балкон. Прислонился к холодному стеклу и невидящим взглядом уставился на улицу, где висела муторная, тяжелая, мартовская хмарь. Требовалось найти хоть какую-то опору для мыслей, беспомощно барахтающихся в голове.

Чуть позже позвонила Маша:

– Привет, служитель Жёлтой музы, певец гламура недостойный. Ты не звонил мне. Неужели любовный пыл твой начал угасать?

Как же Сергей любил такое её настроение – игривое, многообещающее. Но сегодня вдруг помрачнел, понял: придется немного его подпортить.

– Да занят был… Маш… что хотел тебе сказать…. в общем… на эти выходные не получится никуда уехать.

Повисла короткая пауза. Сергей представил, как дрогнули, чуть угасли её большие глаза, и зажмурился.

– Что-то случилось? – спросила Маша серьёзно. В голосе её прозвучала тревога.

– Да так, на работе проблемы…

– Серьёзные?

– Не очень….

– И из-за не очень серьёзных проблем ты отменил нашу поездку? – возмутилась Маша. С иронией, отметил про себя Сергей. Это хорошо.

– В общем, проблемы…

– А со мной не хочешь поговорить? Я думаю, если уж мы собираемся жить вместе, то должны делить всё. И хорошее, и плохое.

– Машуня, дорогая, я тебе обязательно расскажу, только попозже, ладно? Не обижайся, ради бога. Я ведь это…. люблю тебя, в общем….

Нет худа без добра: вот и произнес Сергей те слова, которые давно следовало произнести, но которые, как кость, застревали в горле...

Сергей был человеком конкретным. Поэтому его размышления привели к конкретному действию – он договорился встретиться со своим старым знакомцем, Толей Загрядским. К моменту их последней встречи, лет пять назад, Толя получил звание капитана ФСБ. К сегодняшнему дню этот ушлый карьерист, надо полагать, дослужился до полковника.

С Толей они свиделись в кафешке на Мясницкой. Толя действительно получил полковника, но понтов проявил гораздо меньше, чем в бытность свою капитаном. Лишь бесконечная усталость виделась в маленьких серых глазках под набрякшими веками. Среднего роста, неприметный – это, наверное, у них профессиональное, – он деловито уселся за столик, вяло пожал протянутую руку. Раздобрел, конечно, с тех пор – брюшко, щёки. Жидкий начёс тщетно прикрывал обширную залысину.

– Здорово, Серёга, здорово, – сказал Толя, откинувшись на спинку стула, уставив в приятеля внимательные глаза. – Небось по делу позвал? Нет бы просто так – поговорить, винца попить, в баньку сходить, как бывалыча. И-и-эх…. Ладно, давай выкладывай, что там у тебя.

Он слушал внимательно, но трудно было разобрать, что творится за тусклыми, серо-стальными радужками.

– М-да, – сказал Толя по окончании чёткого, продуманного рассказа, – если бы не эти вот жучки, маячок и прослушка, я бы сказал: бред это все. А теперь даже не знаю, что и сказать. Подумай, Серёга, может, ты по работе кого кровно обидел?

– Разве что производителей велосипедов, авторучек, часов, ну и прочей дребедени для богатых папиков. Тем, что рекламные статьи про них писал.

– Ты сам-то что обо всем этом думаешь? – Толя будто прижимал к столу тяжёлым, профессиональным взглядом.

– Я поначалу тоже думал – бред. Потом посидел, в Интернете полазил…. Знаешь, поликрилен этот некогда использовался для психологических опытов. Америкосы лет десять как установили, что контур из поликрилена способствует усилению умственных способностей. И внушаемости испытуемых. Потом исследования по непонятным причинам прекратились. По крайней мере, официальные. А поликрилен потихоньку начали использовать для теплоизоляции. В основном в Европе. В Штатах кое-где. Потому что он дешевый, экологичный и практически вечный. С некоторых пор поликрилен активно продвигается у нас в рамках программы по энергосбережению. Причем настолько активно, что за этим чувствуется чья-то воля.

Так вот, Толя, может быть, не такая уж это ерунда, что люди, долго живущие в этом самом контуре поликрилена, меняются и превращаются в каких-нибудь зомби, лишённых нормальных, человеческих чувств?

– Ты хочешь, чтобы я обеспечил твою безопасность? – серьёзно спросил Загрядский, помолчав.

– Не без того, Толя. Что-то мне не по себе. Неплохо бы понять, кто к моей скромной персоне такой интерес проявляет. И зачем. Но, главное, попробуй найти Олега. Никогда себе не прощу, что ему тогда не помог.

Загрядский не сводил с Сергея внимательного, будто испытующего взгляда:

– Хорошо, Серёжа. Я помню, какую ты мне услугу в свое время оказал. Можешь на меня полагаться. С сегодняшнего же дня берем тебя под колпак. И начнем розыскные мероприятия по своей линии. Только учти, отныне ничего без моего ведома не предпринимать, понял? Чуть что, связываться лично со мной.

– Понятно… И ещё, Толя... Неплохо бы, чтобы этот вопрос, насчёт поликрилена, кто-нибудь под контроль взял на государственном уровне – не пора ли завязывать с этой дрянью? Пока не поздно.

Толя потер крепкими пальцами широкий подбородок, всплеснул рукой, хлопнул по столу:

– Черт тебя дери, Серега! Такой геморрой! Проклятые жучки! Если бы не они, послал бы я тебя на фиг, со всей этой хренотенью….

Ничего, кроме усталости, в его глазах не было.

Сергей возвращался домой поздним вечером в самом приподнятом настроении. Включил погромче музыку, так что било в уши, дергал в такт головой, подпевал, словно рэпер в кадре. Благо музыку гнали подходящую – бодрую и ритмичную.

После разговора с Загрядским впервые отпустила тревога. Уж Толя в обиду не даст. Приятно ощущать себя под крылышком могучего колосса госбезопасности. Недавние страхи съёжились, словно на ярком свету, и отступили в белёсую тень подворотен, проплывающую за окном. Прежде лихорадочные мысли казались теперь картонными и пустыми. Всё будет хорошо. Всенепременно, обязательно. Как бывало до сих пор в его жизни. И Олежка отыщется, никуда не денется.

В зеркало заднего вида въехал милицейский «Форд» с двумя безликими силуэтами на переднем сидении. Сергею показалось, будто они смотрят ему прямо в глаза. Он помотал головой и повернул. «Форд» медленно вывернул следом. Сергей стал сворачивать наугад, на первые попавшиеся улицы, и каждый раз в зеркале материализовывался «Форд» с двумя тёмными фигурами, сверлящими его душу тяжелыми, неподвижными взглядами.

В симфонии благодушного настроения зазвучала неприятная диссонирующая нота. Неужто следят? А вернее, пасут, нагло, не скрываясь? Менты?! А, может, это наружка, обещанная Толей?

Справа медленно подплывал какой-то супермаркет, расцвеченный словно дворец Гарун-аль-Рашида. Сергей свернул на парковку, решив зайти за пивом. «Форд» проехал мимо.

Оживление, царящее внутри магазина, отвлекло его от подозрений, а когда он отъехал от супермаркета, в зеркале заднего вида мелькали самые разные персонажи, но только не белый «Форд». Сергей лишь обругал себя за мнительность. Увы, радужное настроение, лопнувшее мыльным пузырем, к нему уже не вернулось.

Когда он подходил к своему подъезду по тихой пустынной улице, вновь повалил снег – густой, пушистый, словно кто-то хорошенько встряхнул небесную перину. Сквозь неслышимый шелест падающих снежинок, Сергею померещился звук чьих-то шагов. Он глянул влево-вправо, на длинные ряды фонарей с освещёнными куполами мятущегося снега, на чистые белые тротуары, и вошёл в подъезд.

По давней привычке он не воспользовался лифтом, а пошлёпал пешком на свой седьмой этаж. Тишина ночных подъездов всегда казалась ему загадочной, внимательной, словно кто-то недремлющий вечно смотрел на него из чёрных дверных глазков. Не успел он миновать третий этаж, как снизу тренькнул сигнал домофона, лязгнула дверь и раздалось шарканье осторожных шагов. Под этот звук, в общем-то, самый обычный, болотным пузырем выскочила мысль. Неприятная мысль, содержание которой сводилось к следующему: если они, неизвестные преследователи, догадались о провале своей слежки, самым умным будет поскорее избавиться от лишнего свидетеля. Убрать. Они же не знают, что объект уже встречался с Толиком. И постараются обрубить след. По крайней мере, сам он так бы и сделал.

Сергей даже замер от неприятного озарения. Пожал плечами. Ерунда. Толя же перед уходом ясно ему сказал, не отводя внимательных глаз: «Эти парни, кто бы они ни были, наверняка поняли, что слежка раскрыта. В их интересах пока затаиться и не высовываться. Так что вали спокойно домой и не парься. Остальное – наша проблема».

Толя же профессионал, не мог ошибиться, ведь правильно? Или мог? Может, самоуверенность его подвела?

Сергей заглянул в пропасть между лестничными пролетами, но никого не разглядел. На всякий случай ускорил шаги. Подойдя к своей двери, ненадолго прислушался – тишина. Что и требовалось доказать.

Но не успел он войти в тёмную прихожую, где угольком тлела лишь лампочка выключателя, как уже понял: в его квартире кто-то есть. Каким-то шёстым чувством ощутил чье-то напряжённое присутствие в темноте. Пауза длилась не более двух секунд – Сергей отшатнулся и выскочил обратно в подъезд.

Снизу, теперь уже гораздо ближе, шаркали шаги, показавшиеся торопливыми и целеустремленными. Чувствуя, как взорвался внутри адреналин, Сергей побежал наверх, – а что ему ещё было делать?

Через пару этажей ему показалось, как хлопнула дверь его квартиры. Он остановился, переводя дух, прислушался. Снизу раздавался неровный перестук уже нескольких пар ног. Шаги спокойных, уверенных в своем успехе людей….

Перескакивая через три ступеньки, Сергей отчаянно побежал вверх. Что делать? Звонить в двери? Стучать? Звать на помощь? Кого? Все затаятся, как мыши, разве что милицию вызовут…. Ах да, телефон.

Сергей попытался вытащить телефон, но запутался, а шаги сзади звучали всё быстрее и ближе. Ближе и быстрее.

Вот и западня последнего этажа, вот тот угол между серых стен, где закончится его недолгое бегство, вот чёрные глазки дверей, которые будут так же внимательно и равнодушно наблюдать за его печальной участью…. Люк! Люк на чердак, похоже, открыт – вечная российская безалаберность.

Через десять секунд Сергей уже стоял на крыше – на ровном заснеженном поле, обрывавшемся куда-то в мутно-жёлтую темноту огромного города. Холодный влажный ветер сразу же остудил голову.

На ходу отыскивая дрожащей рукой телефон, Сергей торопливо подбежал к краю пятнадцатиэтажной пропасти. Высота словно ударила снизу, перебивая дыхание, кружа голову. Аккуратные на ближайших высотках ряды окошек к горизонту словно расплывались и стекались в желтоватое зарево, дрожащее за пеленой редкого снега. Белые мушки медленно планировали, зазывая за собой, вниз, к далеким мелким холмикам припорошенных машин.

Толик находился вне зоны доступа сети. Чёрт! А кому ещё можно позвонить, Сергей подумать не успел.

– Ну что, будешь прыгать, браток? – сказали за спиной неприятным, словно жестяным голосом. Сергей медленно обернулся. Два чёрных силуэта отчётливо виднелись возле люка. Говорил тот, что поменьше ростом:

– Не будешь? Молоток. Тогда опусти телефон и иди к нам. Медленно. Не бойся, вреда тебе не сделаем. Если дергаться не станешь….

Не меняя отсутствующего выражения на лицах, парни умело обыскали беглеца уверенными твёрдыми руками и повели мимо безликих дверей вниз. Ровно горели лампы, не мигали внимательные глазки, звуки шагов уносились куда-то вверх. «Скоро ли я вернусь домой, прошлепаю по этим ступеням?» – тоскливо подумал Сергей, глядя в широкую спину своего конвоира, и они вышли в снежную ночь.

Его посадили в старую чёрную «бэху», где скучал шофер, подперли с боков и куда-то повезли по ночному городу.

Животный страх отпустил Сергея ещё на крыше, когда он понял, что сразу не убьют, и он хмуро косился на своих конвоиров, отчаянно пытаясь прикинуть, кто они такие и как быстро Толя сможет выйти на его след. Вот тебе и Толя, кстати. Профессионал госбезопасности. Не успел помощь пообещать – и уже обмишурился. Но ничего, и на старуху бывает проруха. Отыщет. А эти, если сразу с крыши не скинули, может, убивать его вовсе не собираются.

Водитель держал курс явно на северо-запад. Он вырулил на Рублёвское шоссе, и вскоре Сергей увидел вдалеке белые высотки Крылатского.

Крылатское? Где-то он слышал про этот район, причем недавно. Вот только никак не мог вспомнить, где.

Наконец, миновав будку охранника с медлительным шлагбаумом, они въехали во двор причудливой современной высотки, и Сергею сказали:

– Вылезай.

Больше всего Сергея поразило то, что его провожатые за время поездки не проронили ни слова, кроме этого «Вылезай». Ни единого. Может, конечно, с пленником им разговаривать запрещено, но чтобы в течение часа хотя бы одной фразой, одной репликой не перемолвиться друг с другом – в этом крылось нечто жуткое и тревожное. Нечеловеческое.

В широком, роскошном, полном зеркал лифте они стояли напротив, внимательно глядя на пленника. Не враждебно, просто внимательно, – и Сергей отвернулся, не зная, куда девать глаза. Странные какие-то люди.

Сергея завели в небольшую квартиру, щелкнули выключателем. Пустая вешалка. Никого.

– Самое лучшее для тебя, браток, – сказал тот, что поменьше, – лечь спать. И ни о чем не думать. Захочешь есть – загляни в холодильник. Если не желаешь проблем – просто не поднимай шума.

– А кто мне объяснит… – начал было Сергей в отчаянной попытке получить хоть какие-нибудь объяснения.

Длинный без размаха легонько ударил его в печень, и Сергей согнулся от острой боли.

– Тебе же сказали – не поднимай шума. А лишние вопросы – это шум. Ну, бывай.

Они ушли, и Сергей остался один.

Давно это было….

– Пойдем на Оку, лёд смотреть, – предложил кто-то. И они пошли смотреть лёд. Даже Олежка поворчал вполголоса, но возражать не стал.

Им было тогда лет по тринадцать – ему и Олегу. Они гостили в деревне у Олежкиной бабушки – проводили весенние каникулы.

Погода стояла совсем как сейчас. Куда ни кинь взгляд – огрузневшие, оплывшие снежные поля, под ногами – колеи с тёмной водой, обрамленные прозрачной корочкой льда, чуть дальше – голые вётлы в бесцветном небе и грязно-серые снеговые тучи на горизонте.

По дороге смеялись и хохмили, перекидывались с девчонками снежками, отчего варежки тут же налились холодной влагой. Сергею нравилась Марина – стройная, оформившаяся, с томным, женским взглядом и с густыми черными локонами, которые она откидывала со лба горделивым взрослым жестом. Ох, до чего нравилась!

Набухшая талой водой река выглядела тревожно. Тревога порождалась обманчивой прочностью льда, манящего ступить на белое поле, хвастнуть своей удалью. Несмотря на предательские темные промоины и чёрную бездонную полосу, зияющую вдоль берега.

Все столпились на высоком берегу, вглядываясь в тяжёлую, грязную воду.

– Смотрите, там что-то лежит, – указал кто-то на чёрную точку посреди льда. Метрах в тридцати от берега.

– Кто-то из рыбаков, видать, забыл, – сказал Олежка.

– А что это? – спросили девчонки.

Сергей покосился на Марину, и его словно подбросило – до того всё показалось лёгким для него в этот момент. Ни слова не говоря, он заскользил сапогами по обрыву, вниз, к реке.

– Ты куда? – крикнул вслед Олежка. – Стой, дурак, сапоги зальешь.

Он ещё не понял.

А Сергею море было по колено. Секунду помедлив на кромке воды, он напружинился и перескочил на лед. Ошеломлённый вздох так и взвился за спиной. Чуть покачнулся, выпрямился и, не оглядываясь, пошлёпал по талому снегу прочь от берега. Шаг, другой, третий… За такой вздох, за такие взгляды, какие он чувствовал своей спиной – в том числе и её взгляд, – стоило рискнуть. Благо упругая твёрдость под ногами обнадёживала.

– Стой, дурак, утонешь! – надрывался Олежка. – Дебил! Лед на соплях держится! Стой! Козёл! Козё-ё-ёл!

Визгливо, вразнобой закаркали вороны, поднятые с деревьев протяжным криком.

Наверное, в глубине души Сергею с самого начала было очень страшно. Всего несколько шагов, а белое поле уже окружило со всех сторон, отрезая от берега. Ровный, гладкий стадион раскатился вправо, влево, сливаясь с берегами и небом. А под ним текла неведомая жизнь умирающего льда и чёрной воды….

Впрочем, отсюда, с реки, все казалось вовсе не таким зыбким, как с берега. Мир тающего льда не спешил его убивать.

– Делов-то, – подумал Сергей, чувствуя, как отпускает лёгкая дрожь в ногах и перестаёт сжиматься в комок душа.

Вдруг его ноги лизнула вода. Мягко, нежно, словно успокаивая и приручая. Она наползла от тёмного омута ближайшей проталины, обтекла сапоги и растеклась по снегу. А от омута спешила уже вторая волна, третья, – и это значило, что с каждым шагом ледяное поле прогибалось все больше и больше под тяжестью его шестидесяти килограммов.

В этот момент, оказавшись один на один с вкрадчивой холодной водой, такой же бесцветной, как небо, Сергей впервые пожалел о своем опрометчивом поступке. А когда снизу раздался глухой, словно из могилы, пушечный звук лопнувшего льда, и, чтобы устоять на резко просевшей плоскости, пришлось широко расставить ноги, Сергей впервые обернулся назад. Каким далёким показался ему берег с замершими черными столбиками ребят!

Вода захлестнула уже по самые сапоги, уже смелее, откровеннее показывая свою истинную сущность. Она оказалась всюду – спереди, сзади, по бокам. А лёд словно медленно уходил из-под ног в никуда….

Сергей прожил там, на льду, целую жизнь, пока шел к чёрной точке впереди, а потом возвращался обратно. Ведь он все-таки дошёл до него – старого стоптанного сапога, невесть как оказавшегося посреди реки. Дошёл, прощаясь с жизнью, не слушая надрывного крика внутри. Какая-то упрямая сила просто не могла позволить ему вернуться обратно.

Когда он выбрался на берег, его встретило тяжёлое молчание. Он хотел пошутить, но слова перехватило в сдавленном горле. Повисла неловкая пауза. Словно стена отчуждения отделила его от ребят. Из обиды, возмущения и какого-то неловкого чувства: будто бы, наблюдая за ним, они заглянули к нему внутрь и, помимо дешёвого самоутверждения, увидели все эти обнажённые судороги души. А им это надо в тринадцать-четырнадцать лет? Мог ли подумать Сергей, прыгая на лёд, что на берегу ему станет стыдно?

– Дурак, – только и сказал в тот день Олежка. А Марина вообще ничего не сказала. Да больше они и не встретились – на следующий день Сергей с Олегом уехали в Москву. Не судьба, видать.

О своей выходке Сергей постарался поскорее позабыть, выбросить её из памяти, как выбросил старый сапог тогда на реке. И со временем забыл. Но одно чувство из давних мартовских страданий странным образом сохранилось и порой преследовало его в ярких ночных кошмарах.

Тогда, посреди реки, стоя по щиколотку в воде, он испугался не того, что утонет, – животный страх утопления, боли, мук от удушья как-то быстро растворился в другом, более глубоком чувстве. Завороженно глядя на тёмный провал широкой промоины, хищно тянущийся к нему волнами воды, он испугался пропасть, раствориться, сгинуть в этой серой пустоте. Стать её частью, ей самой. И, угасая, медленно падать, проводив взглядом отсвет неба, тающий вверху….

Потому он и не любил пасмурную погоду – временами она напоминала ему о серой пустоте.

Под утро Сергею приснилась давняя глупая выходка на Оке. Во всех подробностях и хмурых красках. Олежкин голос звучал будто наяву, звонко вякали вороны, от холода сводило пальцы в мокрых варежках, и Марина теребила его сердце, томно поправляя свои чёрные локоны. В бесцветном небе вётлы извивали свои мёртвые сучья, тревожно набухла тёмной водой весенняя река и даже пахло талой свежестью. Он словно провалился туда, на двадцать лет назад. И лихо направился к чёрной точке посреди льда. Всё как и тогда…. Вот только выбраться на берег ему не удавалось. Никоим образом. С каждым шагом лед опускался всё ниже, погружая его в серую, бездонную толщу. Вот она дошла до сапог, до колен, до пояса, – и Сергей с ужасом вдруг понял, что серость буквально растворяет его, что ниже пояса его уже нет: ноги не чувствуют опоры, а он не чувствует ног. В диком страхе он опустил руку, и там, где должно было оказаться тело, рука легко проникла сквозь упругую и хищную толщу воды. Ноги пропали – они стали серой пустотой. А вода подбиралась уже к груди, будто стирая её гигантским ластиком. Вот руки уже не нащупали живота. Сергей отчаянно рванулся вверх и вперёд, но куда там – беспросветная серость уже захлестывала шею, окутывала голову её со всех сторон. Он не задыхался, но чувствовал, как она поглощала, впитывала, растворяла его в себе, разлагая на безликие серые атомы. Последние капли сознания медленно истаяли в глубине. Все, его уже нет. Он ничто. Он даже не помнит своего имени. Кто он? Как его зовут? Как? КАК ЕГО ЗОВУТ? Почему-то именно этот страх – страх остаться без имени – прорвался диким криком. И Сергей проснулся.

Как его зовут? Кто он такой? Мысли не хотели собираться в кучу, не давая ему опоры для ответа на такой простой, но столь важный вопрос. Жутко болела голова. Словно острый гвоздь продырявил черепную коробку и сидел там по самую шляпку. Но лишь эта боль давала ему ориентир, не позволявший развалиться окончательно.

Наконец, устав от напряжения, с которым он пытался сфокусировать сознание, Сергей безвольно откинулся назад, на пол, на котором и лежал, когда проснулся. Гвоздь сразу же вылез из головы более чем наполовину. Облегчение подхватило Сергея, словно бы омыло измученное тело и зародило внутри новое, доселе не испытанное ощущение. Ощущение присутствия чего-то огромного, могучего, всевидящего и бесконечно мудрого – как Господь Бог. С той лишь разницей, что Сергей ощутил себя частью неведомого колосса, и гордость от осознания принадлежности, причастности к нему захлестнула эйфорической волной. Принадлежности к чему? Он пока не мог определить словами, да и зачем? Он просто знал. Этого достаточно. А всё остальное сразу показалось чётким, ясным и простым.

Первым делом привести себя в порядок. Для начала – пойти на кухню, выпить воды, добавить жидкости в загаженный токсинами и неправильным образом жизни организм. Затем – лёгкая зарядка, самомассаж, контрастный душ для общей тонизации и разработки капилляров. Мы должны быть здоровыми, сильными и энергичными. МЫ!

Сергей уверенно поднялся, направился на кухню и вдруг замер, натолкнувшись на свое смутное отражение в застеклённой двери. Полупрозрачный человек из-за стекла смотрел на него вопросительно и как-то потерянно. До боли знакомый. До острой боли в голове, которая тут же дала о себе знать. Кто это? Кто? Он? Он. А кто он такой? Как его имя? Имя?! Страх не найти себя, ещё не выветрившийся окончательно после недавнего сна, выпрыгнул чёртиком из коробочки. Кто он? Как его имя? Имя!

Гвоздь снова влез в голову по самую шляпку. От невыносимой боли Сергей упал на колени и сжал виски руками. Потом, вспомнив о чём-то, поднялся и, шатаясь, двинулся в прихожую. Нащупал на вешалке свою куртку и трясущейся рукой вытащил из грудного кармана темно-вишневую книжечку. Раскрыл её, увидел довольное знакомое лицо на чёрно-белом снимке, прочитал имя….. И вспомнил всё. Боль пронзила голову с такой силой, что его вырвало, вывернуло наизнанку прямо в прихожей, но он не отвёл глаз от маленькой странички, где было написано, кто он такой.

А потом, когда он беспомощно скрючился на полу в большой комнате, из паспорта выпала другая фотография, уже цветная. С неё смотрела темноволосая девушка с голубыми, словно в них осталась капля неба, глазами. И было, как всегда, непонятно, чего больше в этом небе – любви или ироничной снисходительности. Маша. И теперь он знал, почему так не хочет потерять себя – потому что не хочет потерять её, их будущую жизнь, их ещё не рождённых детей. А потом вспомнился Олежка. И Олежку он не хочет потерять – или хотя бы память о нём, об этом нескладном взрослом ребенке, таком забавном и таком верном друге. Так Сергей и лежал на полу, отчаянно вцепившись в свои драгоценные воспоминания.

Постепенно боль не то чтобы отступила – стала более тупой, и он понял, что победил. Через некоторое время он смог даже сесть, потом подняться и осмотреть квартиру, не обнаружив, однако, ничего примечательного. Однушка, в которой некогда обитал кто-то из скучных обывателей, судя по неприхотливости и незатейливости обстановки. В холодильнике, как ему и было сказано, набор необходимых продуктов – молоко, сыр, колбаса, даже бутылка водки. Есть он ничего не стал, несмотря на чувство голода: как бы в пищу не подмешали снотворное или какую-нибудь гадость, лишающую самоконтроля.

Наружная дверь заперта на ключ. Этаж шестой-седьмой, если сравнить с соседними домами. Внизу, во дворе – причудливая крыша детского садика или школы, покрытая серым оплывшим снегом. Редкие фигурки прохожих.

Сергей уселся у окна и, потирая ноющие виски, принялся размышлять. Итак, можно констатировать: он в том самом доме, превращающем людей непонятно во что, в орудия какой-то неведомой силы. Возможно, где-то здесь находится Павел Петрович и его друг Олег. Возможно, в них уже не осталось ничего человеческого. Кто-то и его хотел зомбировать, да ни черта не получилось. Интересно, что они делают с человеком, если он зомбированию не поддаётся? Пожалуй, ничего хорошего не делают. Лишние свидетели им ни к чему. И лучше бы ему побыстрее смыться отсюда. Вот только как?

Одна надежда на Толика. Рано или поздно Толик его найдет. Это же ФСБ. Вопрос: будет ли он, Сергей, к тому времени жив? Хотелось надеяться на положительный ответ. Ах, Олежка, Олежка, не в добрый час, знать, заскочил ты тем вечером в новенькую серёгину машину….

Сергею то и дело мерещились шаги в коридоре. Он порылся по ящикам в поисках какого-нибудь предмета самообороны. Ничего более подходящего, чем обувная ложка из нержавейки в прихожей, не нашлось.

Снова уселся у окна и долго просидел, наблюдая, как бесцветный сумрак дня переходит в хмурый сумрак вечера, такой же мрачный, как и его мысли. Временами он прислушивался к звукам из дома, в недрах которого находился. Что за сила обитает в этих стенах? В кого она превращает людей? Куда стремится? Но тихо было в доме, тихо было за стенами, тихо и безлюдно было во дворе под низким зимним небом. И лишь когда совсем стемнело, в коридоре раздались неторопливые шаги и кто-то вставил в замок ключ.

Сергей развернулся, чувствуя, как заколотилось сердце, и сжал спрятанную в рукаве обувную ложку. Дверь открылась, впустив из коридора в тёмную квартиру облако жёлтого света. Кто-то щёлкнул выключателем и вошел в комнату.

Сергей зажмурился на мгновенье, открыл глаза и, увидев вошедшего, едва не подпрыгнул от радости. В комнату собственной персоной вошел полковник ФСБ Анатолий Загрядский.

– Толя! Нашёл меня? Молодец! Спасибо, – Сергей бросился бы к старому приятелю, если б не выражение у того на лице – серьёзное, внимательное, отстраненное. Чужое.

– Тебя никто не терял, Серёжа, – сказал Загрядский. – Ты просто не учёл одного: Анатолий Загрядский в прошлом году переехал с семьей в этот самый дом….

Шутит? Он может, он ведь шутник, Толя. Точно, шутит. Но при взгляде в глаза Загрядского улыбка Сергея медленно сползла вниз. И сердце его впервые сжалось. Перед ним стоял не Толя. И то, что Сергей прежде принял за усталость, оказалось равнодушием. Сергей тоскливо посмотрел в тёмное окно своей западни – за отражением комнаты там уже не просматривалась улица. До которой ему теперь уже не добраться. Все-таки он надеялся на Загрядского. Отчаянно надеялся. Поэтому до сих пор и не испугался как следует. А теперь и помощи ждать неоткуда….

– У нас к тебе разговор, Серёжа, – бесстрастно продолжил Загрядский. Вернее, тот, кто находился под его оболочкой.

– У кого это «у нас»?

– Скажем так, мы – новая ступень эволюции человека. Куда более совершенная и адаптированная к окружающему миру.

– Это в чем же проявляется, Толя? – скривился Сергей. – В том, что вы не испытываете нормальных человеческих чувств?

Толя вроде бы даже удивился:

– С чего это ты взял? Вовсе нет, мы испытываем чувства, да посильнее ваших, но по-другому. Не спеши, я сейчас введу тебя в курс дела. Садись.

Сергей сел на стул, не переставая вглядываться в Загрядского. В то, что перед ним не Толя, а невесть кто, пока верилось с трудом. Сам Загрядский садиться, однако, не спешил. Прошелся по комнате, словно раздумывая, с чего начать.

– Дед твой не ошибся, – сказал он наконец. – Интуиция у мужика – дай бог каждому. Все дело действительно в поликрилене. Утеплителе нового поколения. Хранящим в себе, как оказалось, великое чудо преображения. Хотя механизм процесса нам самим пока не ясен – ещё не разработаны столь тонкие приборы. Но в двух словах суть такова: вероятно, поликрилен отражает и аккумулирует недоступные нашим исследованиям биологические поля и излучение, связанное с работой психики и нервной системы. В результате у людей, совместно проживающих в контуре из поликрилена, происходит слипание, объединение этих полей в единое целое. Кстати, потому эксперименты с поликриленом и не дали особых результатов: никто не догадался поместить в контур сразу нескольких человек.

– Ну и что?

– В результате происходит величайшее таинство: индивидуальное сознание растворяется, и возникает совершенно новый феномен – сознание коллективное. Человечество резко, скачком, выходит на новый качественный уровень.

– Коллективное сознание? Ну да, что-то вроде этого уже проходили. От каждого по способностям, каждому по потребностям, всё общее и насчет каждого чиха совещание. А на самом деле – генеральная линия партии. Это твоё преимущество?

– Вы, люди, всегда с пренебрежением относитесь ко всему новому, толком даже не разобравшись в его сути. И в этом ещё одна, тысяча первая ваша слабость. Коллективное сознание – не сумма отдельных сознаний, это скачок, синтез. Возникает нечто совершенно новое. Стоящему на более низком уровне в полной мере этого, извини, не понять. Как живущий в двумерном мире, на плоскости, не сможет понять, что такое третье измерение. Как наш трёхмерный ум никогда не может вместить четвертое и пятое измерения. Вот, мы с тобой разговариваем, спорим о том о сём. Но ты пользуешься ресурсами единственного мозга – своего. Я же озвучиваю результат совместной деятельности многих тысяч сознаний, соединённых в одну сверхмощную систему единым полем. Мыслящих как единый супермозг. Почувствуй разницу.

– Но если все тысячи мозгов в данный момент обслуживают тебя, что делают остальные тысячи людей – или как они теперь называются? Замирают?

– Лишь индивидуальное сознание ограничено единственным фокусом внимания. Коллективное же сознание способно одномоментно решать текущие проблемы всех его носителей. Причем учитывая информацию, поступающую ото всех, и используя коллективные ресурсы. Понимаешь, какая сила, какие возможности в этом кроются? – серые глаза впервые блеснули живым огоньком.

– Понимаю. Не ясно лишь, что это за сила, которая движет тысячами зомби?

– А вы, обычные люди, разве не зомби? – повысил голос Толя. – С тупым упорством удовлетворяющие свои шкурные потребности, по сути те же, что и у обезьян? Набить желудок вкусной едой, набить мозг дешёвыми впечатлениями, трахнуть самку, выпендриться перед соплеменниками. А для всего этого хапать и хапать деньги…. Взрослые индивиды помогают заниматься тем же самым своим детям. Сколько процентов людей озабочены процветанием и развитием человечества в целом? Ну-ка, ответь мне? А среди нас этим заняты все. Единый, беспрестанный порыв, направленный на совершенствование, адаптацию и экспансию нового вида людей в окружающем мире. Сметающий все на своем пути….

Сергей отвернулся, не в силах смотреть в глаза Толика, горящие каким-то маниакальным, пионерским светом. Ему представилась безликая масса, суетливо копошащяяся, будто муравьи. Миллионы, миллиарды одинаковых муравьев. Правильных, скучных до тошноты фанатиков.

– А как же Толя Загрядский? – глухо спросил Сергей, глядя в окно. – Который жил сорок лет, радовался, огорчался, учился, работал, влюблялся? Душа которого способна была вместить целый космос? Ведь его больше нет.

– Почему же нет? Весь его бесценный опыт, его силы, его мозг влились в общую… так скажем, систему и сделали её ещё лучше, мощнее. Ещё адаптивней. Разве этого мало? И все его способности получат гораздо более полное и всестороннее развитие, нежели при отупляющей работе в ригидной силовой структуре. А то что, растворилось его глупое самодовольное эго, – такая ли большая потеря?

– Для него – да, – буркнул Сергей. – Для него это смерть.

– Мы понимаем, ты не воодушевлён. Немудрено. Как представителю вида «гомо сапиенс», обречённого на вымирание, тебе не очень весело. Но пойми, это естественный отбор, так уж заведено в природе….

Сергей опустил голову. Ему хотелось с тоски и обиды за людей вцепиться в жидкие патлы Загрядского и долго бить коленом в широкую физиономию. И в его лице побить всю эту многоголовую безликую гидру…. Ах ты, палач сердобольный….

Загрядский, словно не заметив настроя собеседника, воодушевлённо шагал по комнате:

– В этом бесконечная мудрость природы, которая, казалось бы, слепо, методом проб и ошибок в самый последний момент рождает нужное решение. Ведь человечество замерло на краю пропасти. Глобальный экологический кризис. Бесконтрольное развитие опасных технологий, доступных любому придурку. Терроризм. Природные катаклизмы. Вторжение из космоса – мы упорно чувствуем на земле чьё-то постороннее присутствие…. Не важно, какая из причин стала бы ухабом, на котором перевернулась бы шаткая, всё быстрее летящая под горку колымага человечества. И, вполне понимая это, люди продолжали безответственно, не в силах остановиться, удовлетворять свои жалкие потребности. Оголтело пировать во время чумы. Но посреди этой вакханалии случайно появились ростки нового человечества, способного достойно ответить на вызовы окружающего мира. Они уже окрепли – скоро камеры из поликрилена покроют всю Москву, как покрыли уже пол-Европы. Мы уже не позволим остановить этот процесс. Старое человечество исчезнет так же, как некогда исчезли неандертальцы….

– О чем вы хотели поговорить со мной? – мрачно спросил Сергей.

– О тебе, дорогой, о тебе, – проговорил Загрядский, ну совсем как прежний Толя, и сердце Сергея сжалось от боли.

– Ты продержался уже больше суток и сохранил свою психику от воздействия поликрилена. Не обольщайся. Стоит тебе заснуть, ты расслабишься, и наутро тебе снова придется вспоминать свое имя, корчась от головной боли. Рано или поздно можешь и не вспомнить. Но, скорее всего, вспомнишь. У тебя сильная личность, Серёжа. Есть вероятность, что ты принадлежишь к редкому типу людей, которые могут выработать у себя иммунитет к действию поликрилена. Такое уже бывало. А на данном этапе развития, сам понимаешь, лишних свидетелей нам оставлять в живых невыгодно. Было бы досадно, если бы твои мощные ресурсы не обогатили нас и пропали втуне.

– Чего вы от меня хотите?

– Перестань противиться, расслабься, плыви по течению. И скоро твоя жизнь изменится так, как ты и представить себе не можешь. Тем более что другого шанса у тебя просто нет.

От этих слов на Сергея повеяло тоскливым страхом из последнего сна. Страхом потерять себя. Раствориться, не оставить следа. По сути – умереть. Ведь тот муравей, в какого он превратится, будет уже не он.

– Моя жизнь? – с горечью сказал он, – А что останется от меня? Оболочка, наполненная фанатичной дребеденью?

– А за что ты так цепляешься? – зло возразил Толя. – За возможность тешить свои желания? Так это никуда не денется. Мы умеем и отдыхать, и получать удовольствия. Причём те, к которым имеем наибольшую склонность. Как говорится, ничто человеческое нам не чуждо. Это отличное средство тонизации. За свои привязанности? Так у тебя появится новая привязанность – куда более сильная и значимая: ко всему человечеству, которым ты и станешь и куда вольются все твои близкие. За своих будущих детей? Так у тебя их будет куда больше, нежели в обычной жизни, – мы стараемся интенсивно размножаться. Так что твои гены никуда не денутся. За свою память? Она обогатит опыт человечества и, по сути, никогда не умрёт. А твое индивидуальное «я», эго – это всего лишь ощущение, точка восприятия….

Когда Толя уходил, наказав ему ещё раз хорошенько все обдумать, Сергей поднял голову и спросил:

– Что вы сделали с Олегом?

– Олег теперь один из нас.

Сергей подождал, пока хлопнет дверь, и закрыл глаза. Ему откуда-то из памяти улыбнулась пухлявая, детская физиономия друга. И он заплакал.

Снег все валил и валил. Весь этот бесконечный, мучительный день. То метался суетливыми мушками, то сыпал в стекло колючей крошкой, то степенно фланировал большими тяжёлыми хлопьями. Он уже давно не таял в серой каше, погребя под рыхлым белым покрывалом робкие завоевания весны. Мир словно провалился в серое безвременье, съехал в глухой тупик времени, где останется теперь навсегда.

– Погода-то поправится, – мрачно думал Сергей, глядя в окно, – разбегутся тучи, пригреет солнышко, птицы налетят. Законы природы не обойти, земля-то повернула на весну. А вот людям, нормальным людям из этой ямы, из этой западни уже не выбраться….

Сергей не спал всю ночь после разговора с Загрядским – он содрогался от одной мысли расслабиться и потерять контроль во власти поликрилена. Но спать ему не хотелось – воспалённые глаза угрюмо пялились в серый, сумрачный мир. Мир, который никогда уже не будет таким как прежде. Не столько за себя Сергею было так муторно и тошно, сколько за прежний мир людей, который медленно, но неотвратимо поглощала серая тень из его сна. За его мир, за мир Маши, Олежки и всего, что им было важно и дорого.

– Эволюция, так её растак, – думал Сергей, – и ведь все правильно. Более сильный вид всегда вытесняет слабый, менее приспособленный. Рано или поздно он должен был появиться. А почему нет? Обозвали себя венцом творения – и от этого законы природы перестали действовать? Как бы не так. Он возьми и появись. Случайная мутация, моток какого-то утеплителя – и всё: венец творения уже бегает по чердакам от кучи человекоподобных муравьев…. Люди слабы – своей разобщённостью, шкурностью и поразительной безалаберностью. Куда им против этой мощи. Ясно, она победит, окончательно подчинит себе всю Землю и будет неудержимо расползаться по космосу. Более совершенное продолжение людей…. Только от этого не менее тошно….

Сергей раскуривал сигарету за сигаретой, жадно вдыхая сухой, тёплый дым. Он не курил уже лет пять. В свое время отказаться от табака стоило ему больших усилий. Но теперь, обнаружив на кухне знакомую глянцевую пачку, он привычно, будто и не было этих пяти лет, потянулся к ней рукой.

– И ведь Толя, или кто там он есть, прав: так долго продолжаться не могло. Колымажка человечества неслась все быстрее. И все это чувствовали. Рано или поздно она соскочила бы с дороги в пропасть, впечаталась бы в скалу на полном ходу. Или переродилась бы чудом, достигнув какой-нибудь мифической сингулярности. На что, собственно, главная надежда и была. Ну, так, кстати, и произошло. Правда, никто и в страшном сне представить не мог, какая в этом для обычных людей будет крыться безысходность …..

У Сергея было много времени, чтобы подумать обо всем.

– Душа…. Бессмертная…. Микрокосм…. Вот тебе и микрокосм…. Ступенька на пути эволюции. Все эти глубины, терзания, переживания, муки творчества – не более чем побочный продукт эволюции, шлак, который сплавится непонятно во что. А они, их души, отправятся в небытие. И никого это не будет волновать. Потому что природу не волнуют отдельные индивиды, это просто сырье, пушечное мясо для выживания видов, для общей экспансии биомассы. Вот он, основной закон природы. Жестокий в своей равнодушной эффективности…..

К исходу второго дня сидения Сергея уже пошатывало и вырубало временами от бессонницы, но он держался. Мысли в его помутненном мозгу приняли несколько иной оборот. Как ни странно, куда более позитивный.

– А почему, собственно, все потеряно? – думал он, прижавшись лбом к холодному стеклу. – Нас, людей, ещё много. И мы ещё поборемся. Естественный отбор, говорите, борьба за существование? Вот мы и поборемся…. Большие достоинства – обратная сторона больших недостатков. Да, энтузиазм коллективного сознания куда сильнее порыва отдельного человека, но он может обратиться и куда более сильной паникой, которая способна поджечь толпу, а в коллективном сознании, наверное, сдетонирует похлеще динамита. Да, коллективный супермозг куда сильнее отдельного мозга, но свободен ли он от заблуждений? Тогда эти заблуждения будут куда сильнее обычных человеческих ошибок, и некому уже будет на них указать, некому оспорить. А бессознательное, кстати, никто не отменял. Каким же оно должно быть глубоким и неуправляемым у такого огромного сознания?

Надо лишь поднять тревогу. Сообщить об угрозе тем, кто ещё остался. Ведь с каждым днем их всё меньше и меньше. Всё меньше и меньше…. А для этого ему надо вырваться на свободу. Любой ценой.

Сергею даже полегчало – ведь у него появилась цель. А цель – это какая-никакая, пусть самая призрачная, но надежда….

Когда в замочной скважине повернулся, наконец, ключ, Сергей ещё не знал, как, но уже знал, что выберется из дома. Он продумал, наверное, тысячу вариантов побега. Вплоть до повреждения газовой трубы с последующим лёгким взрывом. Увы, газ в квартиру, случайно ли или по предусмотрительности тюремщиков, не поступал. Дверь не поддалась никаким усилиям её открыть, а устраивать пожар – была такая мысль – Сергей не решился: они всё равно сразу же заподозрят неладное – не скроешься.

Поэтому, когда скрежетнул ключ, Сергей не нашёл ничего лучшего, как метнуться за стену сбоку от входа в комнату и затаиться за дверью. В руках – ножка от табурета, заранее открученная в качестве оружия. Глупо, понятно, но будь что будет – все равно уже нет сил терпеть мучительное бессонное заточение.

Дверь, скрипнув, отворилась. Кто-то вошел, судя по шагам, один, и, похоже, отправился на кухню. Затаив дыхание, до боли в пальцах сжав гладкую деревяшку, Сергей выглянул в прихожую. Входная дверь растворена, открывая кусок розовой подъездной стены, в прихожей никого – лишь кто-то гремит посудой на кухне. Кусок розовой стены – кусок свободы. Ещё не успев осознать это, Сергей уже выскочил в коридор. И побежал, побежал, стараясь создавать поменьше шуму, мимо приглушённых подъездных ламп, мимо двери лифта, прямиком на лестницу. Предвкушая, как скоро вдохнёт на улице полной грудью воздух свободы. Вот тебе и супермозг.

Оставался вопрос, мечущийся в лихорадочных мыслях над несущимися вверх ступеньками: успеют ли они перехватить его на выходе? Если мысли передаются мгновенно, то запросто. Выход-то из подъезда один, максимум два.

Неизвестно, чем кончилась бы эта бешеная гонка вниз, если бы Сергей не увидел приоткрытую дверь в одну из квартир на третьем или четвёртом этаже. Какой-то внутренний голос отчаянно закричал: «Сюда!»

Сергей заглянул в прихожую. Из комнаты падал слабый свет, отразившийся в зеркальной стене шкафа. «Сюда!» – заорал голос. Сергей сдвинул створку и забрался в пещеру, пахнувшую едким запахом антимоли и обнявшую его нежным мехом старых шуб. Задвинул створку. Тесное убежище показалось уютным и безопасным, как материнская утроба. Всё. Оставалось ждать и надеяться на то, что его не найдут сразу. Так подумал Сергей, устраиваясь поудобнее и засыпая нервным беспокойным сном.

Ему снилось, как они гуляют с Машей по Москве. Одно из первых их свиданий. Светит солнце сквозь жёлтые кленовые листья, мягкое и доброе. Какой-то щербатый мальчишка, замерший посреди дорожки, улыбается мечтательно чему-то своему, Маша гладит его по вихрастой голове. Она держит в руке Сергея теплую мягкую ладонь. Тот косится на точёный профиль, сочиняет шутку посмешнее и пытается понять, о чем она думает. Кусочек счастья… А потом солнечная, осенняя Москва вдруг куда-то подевалась, и он снова на льду, бредёт под хмурым небом к Маше, которая, должно быть, где-то там, на далёком берегу. Но лёд с каждым шагом уходит вниз, и серая пустота снова и снова превращает его в ничто….

Проснувшись в ужасе от того, что не может вспомнить свое имя, Сергей долго и мучительно собирался с мыслями. Лихорадочно задёргав руками, он попытался выбраться из темноты, не понимая, где находится. Наконец створка шкафа отъехала в сторону. Он вывалился в прихожую, обхватил голову потными ладонями, и сжался на полу. Временами мысли его прояснялись, и ему чудилось чье-то присутствие, чей-то внимательный взгляд. Временами он вновь проваливался в пучину головной боли. Когда он понял, что побеждает и вновь обретает себя, в двух шагах раздался спокойный, равнодушный голос Загрядского:

– Вспомнил? Выходит, не сдался. Зря. Боюсь, ты не оставляешь нам выбора, Серёжа.

Сергей поднял голову и встретился с серыми глазами человека, некогда бывшего Толиком. В них ему почудилось даже некоторое сожаление.

Вскоре Сергей снова сидел в своей темнице. Загрядский больше не сказал ни единого слова. Просто ушёл. Похоже, участь узника была решена.

Сергея, вспомнившего все подробности вчерашнего побега, уже не отпускала жажда отчаянной борьбы. Замешанная на лихорадочном страхе и том безумном упрямстве, которое когда-то вело его по льду к старому сапогу.

– Я им покажу естественный отбор, борьбу за существование, – думал он, подбадривая себя и мечась по квартире в поисках какого-никакого оружия. Ничего подходящего, понятно, не нашёл и принялся, грохоча, сдвигать мебель в некое подобие баррикады.

Машину он заметил случайно, когда ему пришло в голову поразбивать окна – может, внимание чье-нибудь привлечёт или, на худой конец, хоть как-нибудь навредит мерзкой гидре.

Глянув вниз, прямо под окном Сергей увидел синий фургон грузовичка. Увидел и расплющил лицо по стеклу. Слегка провисающий мокрый брезент навел его на дурацкую мысль. Однако не настолько дурацкую, чтобы отринуть её сразу. Другой-то все равно не было. А когда оказалось, что в фургон кидают большие картонные коробки из стоявшего по соседству магазина – пустые, иначе бы их не бросали с такой лёгкостью, – враз одеревеневшая рука Сергея двинулась к оконной ручке. Здесь главное было не остановиться, не замереть, не задуматься…. «Все будет нормально, – громко думал Сергей, заглушая остальные мысли, – каскадёрам, когда они сигают с высоты, подкладывают пустые коробки. А там ещё и брезент. И дед Павел Петрович прыгал с пятого этажа, и ничего…»

«С пятого! – прорвался внутренний голос. – А здесь седьмой! Седьмой!»

Высота сдавила грудь Сергея древним, инстинктивным страхом. Мир словно приготовился вцепиться в него всей силой своего тяготения. Наверное, если бы Сергей замер, он ввалился бы обратно в комнату. Но он не замер, не дал себе замереть.

– Хрен вам всем, – громко сказал он, – и катись оно все на хрен.

Разжал руки и, заорав про себя диким голосом, полетел вниз, перегоняя редкие, оторопевшие снежинки. Врут, врут, что в такие моменты в голове у человека проносится прошлая жизнь. Ни черта не проносится, потому что мысли гипнотизирует, завораживает несущаяся навстречу земля. Страшная, жестокая, смертельно твёрдая земля. Та самая точка, где сходятся их траектории – летящего вниз тела и стремительно мчащейся навстречу планеты. Лишь тугой сильный ветер окатывает как из брандспойта, бьет под дых, но не может остановить падения. Лишь руки зря пытаются затормозить и вцепиться в невидимый воздух.

Но, наверное, время все же немного замедляется: синий коврик брезента накатывал быстро, но как-то плавно, не спеша, так что Сергей смог увидеть, как увеличиваются детали – лужица блестевшей на крыше воды, неровный шов, складки брезента. И в последний момент, ожидая сильного, ломающего кости удара, он все же заорал – словно пытался криком смягчить взрыв боли. И потерял сознание.

Белый, молочный туман, косматыми хлопьями клубящийся вокруг. Густой, непроглядный. Как, должно быть, в облаке, на небе. Гулкая, звенящая тишина. Пахнет озоном и мятной свежестью. И довольно прохладно…. Выходит, он умер.

Сергей, так и не понял, радуется он или огорчается этому факту. Потому что услышал вопрос:

– Сергей, вы можете сесть?

Звучало не то как вопрос, не то как команда. Сергей пошарил руками и обнаружил под собой вполне реальную твердость койки. Опершись, он довольно легко поднялся, сел, и ноги уперлись в пол. Не на небе.

Туман развеивался, куда-то утекал, показывая в своих прорехах стерильные белые стены какого-то отсека. Именно что отсека – низкий закругленный потолок, проклёпанные швы. Мысли вновь отказывались собираться в кучу. Стоило закрыть глаза, как накатывал, слегка закруживаясь, страшный синий коврик фургона. Но кости были целы, даже голова не болела…

– Сергей, можете дотронуться до белой панели?

Перед собой Сергей увидел белую, с матовым блеском пластинку, висящую в воздухе. Панель? Протянул руку, ощутил пальцами приятную теплоту, и вдруг эта маленькая пластинка, чавкнув, втянула его в себя. Он и мигнуть не успел, как оказался сидящим на стуле в маленькой комнате со стеклянным потолком и стенами, за которыми в лазоревом сумраке плавали причудливые, диковинные, словно райские птички, тропические рыбы. Пучили мимо него свои равнодушные глаза, тыкались носами и, флегматично шевеля парусами плавников, продолжали свое бессмысленное плавание.

В следующее мгновение напротив него возник человек – лет сорока, ну, может, сорока пяти. Маленький, щуплый, восточного склада. С узковатыми щёлочками глаз под ёжиком седых волос. В бежевой рубашке с погончиками и брюках армейского покроя. Он поднялся со стула и протянул Сергею маленькую ладошку:

– Здравствуйте, Сергей. Я надеюсь, вы не в обиде на нас за некоторое вмешательство в вашу жизнь. Впрочем, в любой момент по первому вашему слову мы вернем вас на место в миг вашего драматического приземления.

Голос его был приятный, мягкий, грудной, с легким восточным акцентом.

Сергей, приподнявшись, пожал его твёрдую руку, глядя в тёмные глаза, имеющие самое доброжелательное выражение.

– Кто вы, могу я узнать?

– Разумеется, – кивнул человек, – присаживайтесь. Если захотите чего-нибудь – приложите руку сюда, – он указал на матовую панель, – и представьте.

Сергей отрицательно покачал головой – не до того.

– Понимаю, – кивнул человек, – Вы хотите поскорее внести ясность в ваше положение. Хорошо. Мы предлагаем вам сотрудничество по освобождению вашей планеты от новой опасной формы жизни, связанной, как вы уже знаете, с коллективным сознанием.

– Вашей планеты? – удивился Сергей, – так вы что, оттуда? – он неопределенно указал куда-то вверх.

– Да, мы представители иной цивилизации, – гордо кивнул человек, – мы довольно давно наблюдаем за человечеством, оберегая вас от необдуманных поступков. И вот понимаем, что настала самая пора вмешаться.

– Почему?

– Потому что коллективная форма сознания быстро сделает человечество неуправляемой силой космического масштаба. С самыми пагубными для галактики последствиями….

– А моя помощь вам зачем? – серьёзно спросил Сергей. – Сами не справитесь?

– Увы, на данный момент в распоряжении наблюдателей не слишком много возможностей. И нам потребуется любая помощь, чтобы повлиять на развитие событий. Мы никак не ожидали, что ростки коллективного сознания появятся так скоро и так внезапно. Поэтому и не вызвали помощь заранее. Флот от нашей планеты, я надеюсь, уже стартовал, но появится здесь не ранее чем через пятьдесят лет. Наша задача – за это время помешать распространению и развитию коллективного сознания любыми способами. Вплоть до провоцирования ядерной войны. Разумеется, это крайняя мера. Как и уничтожение планеты, на которое могут пойти мои соратники по прибытии звёздного флота. Вы же противник коллективного человечества, правильно я понимаю? Для индивидов любые формы коллективного сознания по большому счету означают небытие.

Сергей молчал. Слишком многое требовалось обдумать.

– Обычное человечество заслуживает того, чтобы жить и развиваться своим путем. Богатство и неповторимость индивидуальных сознаний достойно того, чтобы существовать. А наши цивилизации смогут долго и плодотворно сотрудничать.

– Почему вы обратились ко мне?

– Мы обращаемся ко всем, у кого выявляется иммунитет к действию поликрилена. Вас уже около сотни человек.

– А могу я спасти дорогих мне людей?

– В первую очередь вы имеете в виду вашу подругу, Машу? Безусловно.

Сергей сжал голову руками – так много надо было охватить, сообразить одним махом.

– Обратимо ли действие поликрилена? – задал он следующий вопрос.

– Точный ответ могут дать лишь эксперименты. Их мы пока не можем провести, чтобы не выдать себя раньше времени. Но, надо полагать, после длительной и тяжелой реабилитации индивидуальное сознание может вернуться к носителю.

Неужели Олежку можно спасти? Он подумал ещё, но мозг уже был близок к полному зависанию.

Взгляд Сергея случайно упал на змейку из символов, пробежавшую по белой панели. Символы, похожие на паучков, почему-то вызвали содрогание – настолько они были жутковатыми, чуждыми и непохожими на символы людей.

– Как вы хоть выглядите? Похожи на нас? – поинтересовался Сергей.

– Нет, что вы. Мы не показываем своего истинного облика, потому что он вам не понравится. Но так ли это важно? Главное – мы индивиды, такие же, как вы. Мы всегда поймём друг друга…..

Сергей долго лежал на койке в отведённой ему каюте, увитый какими-то медицинскими датчиками, пребывая в блаженной истоме. Мог ли он, маясь от бессонницы в своей темнице или судорожно открывая окно для безумного прыжка, знать, что все так обернётся? Нет, он ещё поборется.

Конечно, он дал свое согласие на сотрудничество с пришельцами. Но по мере того, как разжималась его сжавшаяся в комок душа и мозг, наконец, смог окончательно поверить в происшедшее, внутри обнаруживался какой-то мутный, неприятный осадок.

И причина была все в нём же – в естественном отборе. Более сильный вид всегда подавляет более слабый. Вот главный закон биологии. И, надо полагать, он вовсе не ограничивается рамками одной планеты. Чего стоят после этого слова инопланетянина о долгом и плодотворном сотрудничестве между двумя цивилизациями? Бла-бла-бла, ерунда. Кто-то всегда будет кого-то подавлять и использовать, лишь разрешая время от времени приподнять голову. То-то они всполошились, узнав, что человечество может сделать такой скачок в развитии, после которого люди им окажутся не по зубам.

Как называли таких, как он, во все времена? Предатели. Потому-то и муторно у него на душе. Но ведь он предаёт не людей, а тех разумных муравьев, которые скоро встанут на их место. Он просто использует любой шанс, чтобы сохранить свой вид, себя от полного истребления. Разве это неправильно? Может, и правильно. Только не кончится ли это каким-нибудь межзвёздным порабощением? Сергею вспомнилась змейка инопланетных значков на панели – мрачных, необъяснимо жутких, чужих….

Может, правильней не мешать эволюции человека идти своим чередом? Разве он не испытал подспудной гордости при известии о том, что люди скоро смогут стать великой силой в космосе? Разве не испытал эйфории от принадлежности к великой семье людей? Но в таком случае он потеряет себя. Его, Сергея, уже не будет никогда. Не будет той маленькой точки восприятия, которая именно он и есть. Его эго. Вот задачка!

Голова потихоньку разболелась, и Сергей уткнулся в некое подобие подушки. Лишь одна старая спасительная мудрость внесла покой в его мятущиеся мысли. Все, что нас не убивает, делает нас сильнее. А он пока жив. И он ещё поучаствует в естественном отборе.

0
ВСЕГО ГОЛОСОВ
0
Новый номер
В ПРОДАЖЕ С
24 ноября 2015
ноябрь октябрь
МФ Опрос
[последний опрос] Что вы делаете на этом старом сайте?
наши издания

Mobi.ru - экспертный сайт о цифровой технике
www.Mobi.ru

Сайт журнала «Мир фантастики» — крупнейшего периодического издания в России, посвященного фэнтези и фантастике во всех проявлениях.

© 1997-2013 ООО «Игромедиа».
Воспроизведение материалов с данного сайта возможно с разрешения редакции Сайт оптимизирован под разрешение 1024х768.
Поиск Войти Зарегистрироваться