Google+
Журналисты Вспомнить всё - две недели МИР ФИЛИПА ПУЛМАНА. ТЕМНЫЕ НАЧАЛА Что делать, если вы попали в фэнтези?
Рассказы читателей: Он — звездолетчик...

Он — звездолетчик...

История, которую я никому не рассказала

 

Если вы хотите, чтобы ваши рассказы также были опубликованы на компакт-диске и/или сайте “Мира фантастики”, присылайте их на электронный адрес . Статьи появляются на сайте спустя 2-3 месяца и более после публикации в журнале.

I

Он — звездолетчик. Высокого роста и довольно худой, он предпочитает носить черное, отчего выглядит чрезмерно стройным и похожим на ворона; его зовут Леонид, но все сокращают его имя как Лео. Он веселый, любит хорошую шутку и остроумные розыгрыши. Вот и все, что со слов мамы я знаю о моем брате.

Я повторяла эти слова в течение двадцати минут, чтобы заучить их наизусть без ошибок: они мне могли понадобиться, если вдруг придется расспрашивать о брате прохожих. Я еще раз кинула взгляд на стереограмму в рамке на столе, но чуда не произошло — я по-прежнему не могла найти у себя в памяти ни одного воспоминания о Лео. Как ни бились врачи, как ни сердилась мама — человек со стереограммы все равно оставался для меня чужим.

Несколько месяцев назад меня, ничего не помнившую и шагавшую неизвестно куда, нашли у Юрьевского парка (потом я узнала, что меня искали двое суток, а в парк заглянули совершенно случайно: я никогда раньше не бывала в этом районе столицы). В панике потеряв голову, мамины знакомые сперва пытались вытрясти из меня воспоминания, уверенные, что я дурачусь; затем отвезли домой, в надежде, что, увидев маму, я, как в кино, вспомню все. Когда и это не подействовало, меня стали показывать всем родственникам по очереди, предлагали даже отправить к отцу — но мама категорически воспротивилась, — и, наконец, меня догадались повезти в ближайший центр восстановления памяти.

Оказалось, что, из-за каких-то особенностей в моих нейронных связях, восстанавливать память приходилось постепенно, и я была вынуждена оставаться в центре целую неделю. Я чувствовала себя отвратительно, тратя несколько дней на воспоминания, — любому другому пациенту требовалось на это несколько часов. В первый день я вспомнила наиболее важные и часто повторяющиеся события — в их числе были мое и мамино имя и мои увлечения; в последующие дни события ко мне возвращались в порядке убывания значимости; в последний день я, к маминому неудовольствию, вспомнила человека, о котором запрещалось не только говорить, но и думать — своего отца. Его фамилия всплыла буквально в последнюю минуту процедуры — Нордстрем. Красивая и, наверное, редкая — во всяком случае, я не слышала ни о каком другом человеке с такой же фамилией.

У брата должна быть такая же...

Когда меня аккуратно, как фарфоровую, привезли домой, я обнаружила, что воспоминания сильно приукрасили квартиру — в действительности она оказалась чересчур темной, будто без окон, и какой-то серой, словно покрытой толстым слоем многолетней пыли. Мне хотелось выбежать на улицу, где было свежо после недавнего дождичка, много пространства и яркого света, отсутствует сухость воздуха, раздирающая горло — но я терпела, чтобы никого не огорчать. Больше всего мне хотелось остаться одной, раз уж придется жить в опротивевшей за считанные минуты квартире, но мама, убежденная, что знает, как доставить мне радость, немедленно устроила грандиозное застолье по случаю возвращения моей памяти. На торжестве я скучала, вкуса еды почти не чувствовала, гости мне были противны, но я терпеливо выдавала комплимент за комплиментом, отстраненно глядя куда-то сквозь стену. Гости, видя это, слегка забеспокоились, и я как можно вежливее объяснила свое состояние нахлынувшими воспоминаниями, отчего все умилились и возжелали остаться еще на часик... Мне оставалось только вежливо согласиться.

Я намеревалась на следующий же день пойти в училище, чтобы как можно быстрее нагнать программу, но мама пришла в комнату, едва я проснулась, и, заявив, что я никуда не пойду, тут же разложила передо мной горы фото- и стереоальбомов с целью устроить экзамен моей вернувшейся памяти. Я была зверски голодна, но, стиснув зубы в улыбке, покорно называла всех. Если я кого-то не вспоминала сразу (например, прапрапрадеда), то мама вмиг бледнела в испуге, из-за чего я в волнении путала имена. Наконец, она раскрыла последний из альбомов, и моя лживая радость приобрела чуточку искренности. Перевернув очередную страницу, мама осторожно, словно чего-то опасаясь, спросила: «А вот это кто?».

— Его не знаю, — ответила я.

На любительской, со слегка искаженными цветами стереограмме был изображен приятный на вид светловолосый человек, снятый в тот момент, когда он не позировал, глядя в объективы, а, улыбаясь, устремил взгляд куда-то в небесную даль, словно внимательно следил за чьим-то полетом.

— Как не знаешь? — неестественно изумилась мама. — Это же Лео.

— Ну и что? — голодная, я не сумела скрыть раздражение, хотя мысленно только и делала, что приказывала себе быть вежливой.

— Лео, твой двоюродный брат по... отцу.

— Мам, смеешься? Я у вас одна.

Этот разговор задал мне проблем на много дней вперед: я пыталась понять, что еще мне не сумели восстановить в центре. То ли дело было в необычности моих нейронных связей, то ли в чем-то еще, но я абсолютно не помнила ни одного эпизода, связанного с братом, а также, как я поняла позднее, ни единой минуты в Юрьевском парке до того момента, когда меня нашли. Я быстро привыкла к этому недостатку, и забыла бы об этих событиях как ничего не значащих, если бы не мама, настаивавшая на необходимости вспомнить все. А мама не отступала: она усаживалась передо мной и требовала, чтобы я вспоминала прямо сейчас, при ней — сперва я честно пыталась, но после восьми бесплодных попыток стала просто делать вид, что думаю, а по окончании с деланным сожалением разводила руками. Сам Лео не появлялся ни разу, и мама ничего толком рассказать о нем не могла, кроме того, что я видела на фотографиях и стереограммах, да немного о характере — ровно столько, сколько можно узнать при первой встрече. Должна сказать, некоторое время спустя я стала подозревать, что мама сама ни разу не видела этого загадочного Лео, и уже готовилась разобраться с этим раз и навсегда, когда, за несколько дней до стапятидесятилетия Победы над Ллойдом, мама, будто почувствовав мои намерения, радостно кинула мне газетную статью, сразившую все мои сомнения. Заголовок на первой полосе гласил: «В день Победы Лео Нордстрем приземлится на Центральной площади».

По крайней мере, этот человек существовал.

Из этой статьи я узнала о нем больше, чем из всех рассказов мамы, вместе взятых: брат мой оказался одним из наиболее известных звездолетчиков; он совершил рекордный по дальности перелет на катере Д-387; его заслуги в космической... — дочитав статью, я осознала, что всем сердцем желала, чтобы мама оказалась права: ведь не у каждого брат — известный звездолетчик, решившийся посадить свой корабль на Центральной площади при огромном скоплении народа. Очень меня привлекли слова: «Его биография по-прежнему является тайной», — почему? Перевернув страницу, я увидела его фотографию, по-газетному нечеткую. И внезапно что-то шевельнулось в моей голове — смутное, неясное, неопределенное, не имеющее формы... О чем-то мне эта фотография напомнила — ничего подобного при просмотре домашних фотографий со мной не случалось. Пытаясь снова поймать ускользнувшее нечто, я предприняла самую искреннюю из всех попыток вспомнить брата — закончившуюся, как обычно, провалом, но на этот раз тяжелым, словно я не могла вспомнить какое-то действительно важное событие.

Я взглянула на свои упакованные чемоданы — улику, выдававшую мои намерения сбежать от маминого нытья в училищное общежитие — и поняла, что никуда не поеду, не до того. Я не заметила, как мысленно преодолела дни, оставшиеся до праздника, и очутилась на Центральной площади, у самой границы посадочной площадки.

Реальность же двигалась гораздо медленнее, и эти дни были, пожалуй, единственными, когда в училище мне было сделано несколько замечаний по поводу невнимательности. Но не стану же я говорить, что у меня есть весьма необычный брат — тем более, что, осторожно расспросив однокурсников, я узнала, что они слыхом не слыхивали о том, что у меня есть двоюродный брат. Если я действительно его знала, то почему-то тщательно скрывала это от всех.

День праздника все равно наступил внезапно — так сильно я свыклась со своим напряженным ожиданием. Оттого и не сумела я сразу напрячься и перейти на быстрый ритм: цифры на часах показали девять — а я еще не позавтракала; на экране загорелось одиннадцать — а я еще не решила, что надеть, все мне не нравилось; в три часа я только-только разогрела обед; в пять надела первое, что попалось под руку — это оказался мой повседневный наряд, бежевое платье до колен, темно-фиолетовый жакет и светло-бежевые, почти белые босоножки, единственным неудобством которых был излишне тонкий каблук — и выбежала из дома. Из-за слишком резкой перемены ритма я весь день чувствовала себя словно в скверном сне. Я даже не помнила, заперла ли дверь — скорее всего, да. Казалось бы, вот я иду на Центральную площадь, сбывается моя мечта... но больше всего на свете мне хотелось усесться в свое любимое кресло (невероятно тоскливого цвета, но зато такое удобное!) и погрузиться в какую-нибудь книгу — хоть бумажную, хоть голографическую. Я даже поймала себя на том, что тяну себя на площадь силой — дорога казалась чересчур длинной и какой-то вязкой, словно я шла по болоту, погрузившись по шею. Окружающее тоже казались затянутые какой-то противной сонной пеленой, будто — что, разумеется, не добавляло мне желания продолжить путь. Я держалась одним своим упрямством и неудовольствием от той ускользающей мысли, порой дававшей о себе знать — в такие моменты я начинала играть с ней в жмурки, но мысль была великолепным игроком и прекрасно знала это: едва я чувствовала, что вот-вот ухвачу за краешек, она тут же отбегала и затаивалась, чтобы опять подпустить меня совсем близко...

— О-о-о!!! — раздалось у меня над ухом, выводя из дремотного состояния. — Какие лю-у-уди!!!

Настя, бывшая моя одноклассница, всплыла ярким диссонирующим пятном салатового кислотного цвета посреди вязкой мглы, раздирая ее на клочки.

— Приве-ет!!! — по-своему радостно сказала она, считавшая, что о ее радостях обязан знать весь квартал. — Какие проблемы?!! — слова заменяли традиционное «как дела».

— На центральную площадь иду, — после громового голоса Насти я чувствовала себя оглушенной, и мне казалось, что я говорю шепотом.

— О-о-о!!! Я тоже!! Только если твоим шагом, то не успеешь к посадке корабля! Уже без десяти минут!

— Как без десяти?!! — ахнула я, не веря Насте и в то же время понимая, что теперь никак не успеть пробраться к границе посадочной площадки, как я частенько проделывала в мечтах.

— Идем к метро!— вместо ответа Настя схватила меня за руку и потащила в направлении ближайшей станции — я послушной тряпичной куклой следовала за ней, не успевая следить за развитием событий — на меня опять накатывала ненормальная дремота. Мы врезались в пробку в дверях, вылетели из нее, как из катапульты, внутрь, сбежали по лестнице вниз и, на миг задержавшись у голографического табло, чтобы не ошибиться направлением, кинулись к подъехавшему поезду. Гул в метро стоял под стать Настиному голосу, и у меня заложило уши, как при посадке корабля — к счастью, подруга превосходно чувствовала себя в толпе, и я положилась на ее чутье. Но уменьшить количество людей было невозможно (кажется, они съехались со всей Новороссии), и поезд пришлось пропустить... следующий... еще один...

Я взглянула на табло и обомлела — часы, словно издеваясь, надо мной, показывали 18:01:25 — Нордстрем должен уже прилететь! Теперь я, очнувшись ото сна вторично, сама стала работать локтями, расталкивая людей вместе с Настей, и втиснулась-таки в вагон, чувствуя себя лишним огурцом в банке с рассолом. Я проехала так три станции: все выходили у Центральной площади. Поскольку все вокруг было забито людьми, бежать было невозможно, и мы лишь кое-как протискивались между одинаково колышущимися телами, поневоле идущими в ногу.

Очутившись у площади, я едва не впала в истерику: она была забита до краев. Мои попытки прорубить дорогу локтями ни к чему не привели: тесниться было просто некуда. А в недосягаемой середине этой людской массы стоял корабль, а рядом с ним, на помосте — Нордстрем, что-то говоривший. Я могла видеть лишь черный силуэт, изредка наклоняющийся через перила. Обернувшись, чтобы спросить Настю о помощи (что она могла сделать?), я не увидела ее: мы потеряли друг друга в толпе. Я вновь обратила отчаянный взор к Нордстрему, когда кто-то тронул меня за плечо.

— Девушка, возьмите, — обернувшись на голос, я увидела рядом с собой электронный бинокль, протягиваемый чьей-то доброй рукой. У меня дух захватило от такого счастья, и, кажется, на глазах выступили слезы. Не сумев выдавить слова благодарности, я взяла прибор, надеясь, что все будет понятно по моему лицу, и, прижав его к глазам, направила объективы на Нордстрема.

Мне показалось, я перенеслась на помост — таким близким стал звездолетчик. Точно такой же, как на имеющихся у меня фотографиях и стереограммах, но живой и... знакомый. Ощущение того, что я его встречала, усилилось — так же, как и уверенность, что мы с ним не родственники. Не брат он мне, даже двоюродный — не могу сказать, откуда я это взяла. Я злилась, пытаясь вспомнить, где могла его встретить, и не могла оторваться от объективов, хотя совесть осторожно намекала, что пора бы уже вернуть бинокль. Я была слегка удивлена — Нордстрем выглядел лет на тридцать, хотя мне казалось, что он гораздо моложе; впрочем, он мог быть одним из тех людей без возраста, которые, едва сформировав лицо — взрослое ли, молодое ли — не меняют его десятилетиями.

Тут Нордстрем повернулся ко мне боком, и я случайно, краем глаза, увидела черную перчатку на левой руке. И немедленно в моей голове вспыхнула ассоциация — мои бежевые босоножки.

Я в недоумении и волнении стала рассматривать перчатку, пытаясь вызвать в памяти что-то более четкое; мысли вертелись вокруг ассоциации «перчатка — босоножки». Что-то важное было связано с этими, казалось бы, обычными предметами... Голова, словно нехотя, выдала новое ощущение — перчатка была одна. Почему одна — я не стала задумываться, а продолжила напряженно вспоминать, наблюдая, как Нордстрем медленно идет к кораблю... Ну не уходи, подожди еще немного! Пожалуйста, пожалуйста! Я же почти вспомнила! Вот-вот готова была сдаться ускользающая мысль, одно за другим она оставляла у меня неясные воспоминания — что-то твердое (наверное, доски), шелест листьев, темнота — это всплывали в памяти ощущения, на которые я тогда не обращала внимания, но которые бессознательно отпечатались в голове...

Тогда...

Я поняла, что до сегодняшнего дня видела Нордстрема один-единственный раз.

Может быть, наблюдай я за ним до последнего, я бы вспомнила окончательно, но совесть вынудила меня вернуть бинокль хозяину — теперь звездолетчик был маленькой фигуркой вдали, которая могла оказаться кем угодно. Фигурка скрылась в корабле — от переживаний я не сразу поняла, что это означало, пока корабль не взмыл в воздух и мгновенно не исчез в небе.

Остаток дня я не помнила себя. Кажется, я смотрела только вверх.

II

Весь следующий год пролетел для меня, как один день, а события представлялись большим размытым пятном, как бывает, когда снимают быстро движущийся объект с большой выдержкой. Только на этот раз стереографом была моя память.

Я все-таки привела в исполнение свою идею и переехала в общежитие — не то чтобы я не любила маму, но она у меня была очень уж непонятливая, из-за чего мы не раз оказывались на грани скандала. Главной проблемой был отец — я уже отчаялась уговорить маму помириться с ним, а она никак не могла принять, что я не точная ее копия, а чуточку похожа и на отца, у которого совсем другие увлечения. Я отчетливо помню, что мечтала поговорить с ним о Нордстреме, но его профессия — геолог — заставляла часто переезжать с места на место, и теперь его не было не только в Новороссии, но и вообще нигде на Надежде. Кажется его видели не то на Октавии, не то на Приме, но было ясно — пока он не вернется сам, искать его бесполезно.

Возможно, я бы и воспринимала этот год четче, если бы не смутные урывки воспоминаний, выползавшие при любой свободной минуте и, как я их ни гнала, мучившие меня до тех пор, пока я не начинала заниматься тяжелой физической работой, после чего без сил принималась за теоретические занятия. Ничего отчетливого я вспомнить не могла, и это меня то раздражало, то, наоборот, вводило в апатию. Мне до того сильно хотелось поговорить с Нордстремом, что хотелось выть, но едва я хотела узнать его номер, как во мне включался какой-то блок, не позволявший сказать ни слова... Точно так же я вела себя, если хотела поговорить о нем с мамой. Я подозревала, что дело в той части событий, которая оставалась тайной за семью печатями, но ни подтвердить, ни опровергнуть это я не могла.

Как это ни странно, но я за весь год не прочла ни одной газеты, хотя, наверное, должна была их проедать глазами до дыр, выискивая намек на моего звездолетчика — так я называла его про себя, когда уставала от фамилии Нордстрем — из-за нее мне иногда казалось, что я думаю об отце.

Но смазанный снимок наконец был сделан, и я снова очутилась в дне Победы — только годом позже. Вновь мамы не было дома, и вновь мне на глаза попался фиолетовый пиджак, бежевое платье и светлые босоножки, странным образом напоминающие о черной перчатке. Я почувствовала непреодолимое желание пойти в этом наряде на Центральную площадь, словно ожидала, что Нордстрем прилетит и сегодня, хотя дата была отнюдь не юбилейная. Я позволила себе забыть о завтраке и обеде и вышла за несколько часов до шести, плывущая где-то в собственных мыслях и предоставившая выбор пути ногам — они всегда помнили дорогу и, зная, куда надо идти, никогда не ошибались. Но странное дело — пришла в себя я в совершенно незнакомом месте, а на меня с любопытством уставилась я сама. От столь неожиданной встречи я вздрогнула и отскочила — то же самое сделала я — другая, и мне стало понятно, что передо мной зеркало в полный рост. Успокоившись, я огляделась.

Ноги принесли меня в крохотный магазинчик, из тех, что содержат ремесленники. Я не могла припомнить, чтобы заходила сюда раньше, и дала себе слово впредь не доверять ногам — того и гляди, на край города унесут. Хотелось определить, где именно я нахожусь, но, бросив прощальный взгляд на гроздь крючков с кулонами-шкатулочками на цепочке, висевшую рядом с зеркалом, я остановилась на пути к выходу. Меня привлек один-единственный; не покачивайся он как раз на уровне моих глаз, я бы и не заметила его. Он отличался от других: все были квадратными или круглыми, а этот — в форме ромба. Присмотревшись внимательнее, я обнаружила, что в цепочке перепутано несколько звеньев, что на порядок снизило стоимость вещицы. То ли его приятная взгляду форма, то ли непомерно низкая цена, то ли еще что на меня подействовало — так или иначе, я почувствовала непреодолимое желание его купить. Шесть копеек у меня еще не перевелись, и полминуты спустя, кулон-шкатулка перекочевал в карман моего пиджака. Трудно сказать, отчего я не надела его на шею...

Выйдя, наконец, из магазинчика под мелодичный звон, доносившийся из недр дверной ручки, я попыталась понять, куда именно пришла. Улица была мне совершенно незнакома, и в первый миг я решила, что мои неутомимые ноги вообще завели меня в другой город. Словно веря этому, я посмотрела на часы — всего-навсего двадцать две минуты восемнадцатого, я нипочем не успела бы пройти расстояние между городами. Приняв за аксиому, что я, задумавшись, хожу только по тем маршрутам, которые отпечатались в моей памяти, я напряженно пыталась вспомнить район, не догадываясь о простом вопросе любому прохожему. Вспомнить я не могла, а тем временем стукнула половина восемнадцатого — снова я ощутила, как в прошлом году, острую нехватку времени...

И опять все повторилось — я не могла поверить своим глазам: по дороге навстречу мне шла та же Настя, в том же кислотном наряде... Меня что, в прошлое занесло?!

Нет, это было самое что ни на есть настоящее. Я вспомнила улицу — когда-то я шла по ней к Насте на день рождения, бывшая одноклассница жила где-то рядом. И одежда была другой — просто такого же цвета. Я мигом успокоилась — кто-кто, а Настя всегда выведет меня из любых лабиринтов — и направилась к ней. Последовали обычные приветствия, готовые стать достоянием квартала, а после — «Куда-й-то мы направляймсь?!!».

— На Центральную площадь, — мне показалось, я говорю зазубренные слова, не слишком вдаваясь в их смысл.

— Зачем? — спросила Настя. — Сегодня же не юбилей, концерта не будет...

— Я Нордстрема повидать хочу, — я смутилась, но слова были произнесены.

— Как?! Так он, что, не погиб?!

— Как погиб?! — у нас началось настоящее соревнование — кто сильнее удивится.

— Год назад, сразу после отлета с площади... Ты что, «Вестник» не читала?.. Сгорел в атмосфере... Полагали, по его же собственной ошибке...

...Я посмотрела на часы — было без двадцати минут восемнадцать...

Настя вывела меня из путаницы незнакомых улиц и даже попрощалась, а я все не могла уложить в голове услышанное. Поэтому я бессознательно продолжила путь к центральной площади, ведомая забытыми воспоминаниями...

...Мне показалось — или я действительно увидела высокую фигуру в черном? Мелькнула и исчезла, будто растаяла в воздухе, а я потеряла драгоценные секунды на раздумье, прежде чем бросилась в том направлении. Но, хоть на улице и не было много народу, никого похожего не оказалось. Пока я, злясь на то, что иду на поводу у воображения, собиралась с силами для вопроса («Не встречали ли вы человека, одетого в черное, высокого и худощавого...»), на циферблате загорелся двадцать один час. Время убежало. Подавленная, я остановилась и стала чего-то ждать, не желая идти ни в общежитие, ни куда-либо еще.

И — как будто перед глазами сверкнула молния — я вспомнила, что у меня подобное состояние, уже было... год назад? Стараясь не упустить это ощущение, я еще раз выцарапала у памяти все, что напоминало о Нордстреме: его перчатка, моя обувь, доски, листья... доски и листья — скамейка в лиственной нише — Юрьевский парк!

Озарение было таким ясным, что я даже удивилась, как мне не пришло в голову раньше связать воедино отсутствие воспоминаний о Нордстреме и Юрьевском парке. Я бегом бросилась к метро, полная смутного чувства, что опять опаздываю, безнадежно опаздываю... Снова воспоминание — или просто мое воображение? Мне казалось, что все вокруг мешает мне добраться до парка — двери поезда, закрывшиеся перед моим носом, встречный ветер, неровная дорога... голос сзади:

— Девушка, вы уронили!

Поняв, что обращаются ко мне, я остановилась, часто дыша — незнакомый человек протягивал мне медальон-шкатулку, выпавший из моего кармана.

Ворота парка были заперты.

Я бы перелезла через забор, не заботясь о платье, если бы не знала, что в этом случае меня ударит током — не настолько сильно, чтобы мне понадобилась первая помощь, но достаточно, чтобы желание лезть сразу прошло. Возбужденная, я позвала смотрителя (или, по-простому, сторожа).

— В чем дело? — послышался голос из-за листьев. — Парк закрыт, идет уборка...

— Это в праздничные-то дни? — насмешливо спросила я.

— Праздник уже кончился. Все уже ушли. После праздника всегда убирают. Могут вас не заметить. Приходите завтра.

Мне показалось, что я говорю с автоматом. Но ждать до завтра — это было слишком...

— Но мне нужно сейчас...

— С чего вдруг?

— Ну товарищ смотритель!

— «Товарищ?» — заинтересовался сторож, показываясь из-за густой листвы. — Ты что, из Летного училища?

— Да... Впустите, пожалуйста!

— А какая специальность? — по-моему, он надо мной издевался.

— Бортмеханик...

— Бортмеханик? Что-то не очень похоже.

— А на что похожи бортмеханики? — с вызовом спросила я.

— Да нет, всякие, наверное, бывают... — несколько смутился смотритель. — Слабовато выглядишь для бортмеханика.

— Что?! — по-детски раззадорилась я, готовая продемонстрировать, как подтягиваются одной рукой — не все ребята могут этим похвастаться.

— Ну ладно, верю... Но, прости, впустить все равно не могу. Опасно.

— Товарищ смотритель!.. Я же автоматы вдоль и поперек знаю!.. — внезапно меня осенило, и я вытащила из кармана кулон-шкатулку, тот самый, что едва не потеряла в метро. — У меня вещь важная отсюда выпала, — мои пальцы раскрыли пустой медальон. — У одной скамейки, я знаю, где. Автоматы уберут — и все, у меня она никогда не будет...

Смотритель сочувственно посмотрел на меня. Я не знала, что за важная вещь могла поместиться в кулоне; в голову приходили только какие-то глупости — секретные документы и миниатюрные подслушивающие устройства, — и от этого я боялась вопроса.

— Это что за вещь такая? — усмехнулся сторож. — Подарочек от красавца-летчика?

Я, обрадовавшись подсказке, молча потупила взор, словно и в самом деле была на свидании с «красавцем-летчиком».

— Проходи, — милостиво позволил сторож, — знаю я вас — слез потом не оберешься...

— А... Спасибо... А... Простите, — меня вдруг осенило — а вы не помните меня... год назад?

— Год назад я еще был там, — смотритель указал глазами на звезды, загорающиеся на противоположной от заката стороне неба.

— А... Спасибо, что пропустили... Я быстро... правда... — совсем забыв, что следует сказать, я со всех ног помчалась вглубь парка.

— А я был бы не прочь полетать с таким бортмехаником! — донесся мне вслед веселый голос, и я заторопилась еще больше.

Но вскоре мне пришлось замедлить темп, потому что большая часть ламп в Юрьевском парке не работала, ожидая замены, а густая, плотная листва почти не пропускала оранжевый свет заходящего солнца; местами приходилось пробираться в полной темноте. Ноги то и дело проваливались в невидимые ямы, заставляя всхлипывать и корчить рот в немых ругательствах. Постепенно в моей памяти проявилось ощущение, что вот это со мной уже было — здесь же. Я отдалась на волю своих ног, надеясь, что они вынесут меня к нужной мне скамейке. Хотелось надеяться, что на этот раз ноги меня не подведут.

...Я очнулась от глубокой задумчивости около решетчатых ворот и в первый миг ощутила лишь глубокое разочарование из-за сделанного бесполезного круга, а потом поняла, что не вернулась туда, откуда пришла — узор на воротах был другим. Я толкнула створку и протиснулась на отгороженную территорию внутри парка — лампа неподалеку мигнула дважды и погасла; освещенным остался только дальний край дорожки — по-видимому, за углом находилась другая лампа.

Я все шла и шла, отчего-то ни разу не споткнувшись. Ближайшая лампа висела около скамейки в густой лиственной нише. По пути мне встретилось еще несколько таких скамеек — пока не пройдешь мимо, не увидишь — все они были практически одинаковыми, а я не помнила точно, как выглядела моя — но ноги стремились нести меня дальше, уверенные, что знают, где остановиться. Кулон-шкатулка, маленький, но довольно тяжелый, болтался у меня на шее, отвлекая внимание (странно: мне казалось, что я положила его в карман), но снимать его я не стала.

...Ни за что на свете не увидела бы эту скамейку, самую незаметную из всех, если бы меня не окликнули. Невозможно описать, какой ужас меня охватил, когда знакомый голос внезапно произнес мое имя...

Я испуганно и недоверчиво глядела в темноту — человек в черном был бы совершенно неразличим если бы не светлые волосы и блестящие глаза. Тень падала на лицо и руки, поэтому кожа казалась такой же черной. Мне стало страшно и любопытно.

— Лео Нордстрем, я полагаю? — наугад спросила я, выбрав твердый и несколько ироничный тон.

— А ты кого ожидала увидеть? — голос был удивленный, даже, казалось, слегка испуганный — в нем не было и следа моей иронии.

— Не знаю, — призналась я, на всякий случай облекая признание в усмешку.

— Тебя почему так долго не было? Ты садись, не стой, — Нордстрем или тот, кто назвался этим именем, недоумевал не меньше моего.

— Долго — это сколько? — на всякий случай уточнила я, не теряя осторожности.

— Ровно год... Во всяком случае, когда я приходил тогда, тебя не было... — с плохо скрываемым удивлением ответил Нордстрем. — Да и сейчас ты что-то припозднилась. Или это не ты?

Кажется, он был искренне обеспокоен моим поведением, но мои сомнения и недоверие не исчезли. На предложение сесть я не ответила отказом, но и принимать не собиралась. Мне не хотелось говорить почти совершенно незнакомому человеку о потере памяти, и я, поддавшись любопытству, рискнула задать вопрос, надеясь выведать у него больше, и в то же время самой ничего лишнего не сказать (но что здесь могло быть лишним?).

— Это тебя не было все это время, — никогда я не говорила неправду столь нагло. — В чем дело?

Я кожей почувствовала полное непонимание Нордстрема и даже пожалела его. Будучи почти целый день на ногах, я, успокоившись, испытала острую потребность отдохнуть и присела на самый край скамейки. В следующий миг ветер, как по команде невидимого режиссера, всколыхнул листву, лучи закатного солнца упали на лицо моего собеседника и пропали. Было что-то в его лице, заставившее меня испуганно вскочить, только это был до крайности необычный страх — задумываться было некогда...

— Ты что? — быстро спросил Нордстрем, не понимая, что со мной происходит. Он всего лишь придвинулся чуть ближе, но я боялась этого человека. Отчего же?

— Ты куда?! — испугавшись за меня, крикнул он мне вслед.

Я мчалась в темноту, не разбирая дороги, потому что не могла находиться рядом с этим... человеком?

Ведь Лео Нордстрем погиб ровно год назад.

И внезапно я вспомнила — наверное, благодаря страху.

III

...Я никогда раньше не была в Юрьевском парке — это и являлось единственной причиной — весьма прозаической, — которая заставила меня пойти туда. Домой в тот день идти не хотелось, потому что мама собиралась встретить меня с печальным лицом, чтобы еще раз объяснить, как неразумен мой выбор профессии. Я знала эти речи наизусть и, хоть мне и было жалко маму, у меня не оставалось сил терзать свое сердце, выслушивая причины, по которым мне следует немедленно бросить любимое и полезное занятие.

Тогда был еще более поздний вечер, и все лампы Юрьевского парка горели, отчего было светло, как в пасмурный полдень. Я без определенной цели гуляла по дорожкам, порой воображая, куда мог бы меня завести новый поворот. Так, блуждая, я набрела на внутреннюю ограду — ворота были приглашающе распахнуты.

Скамеечки в нишах — решетке, увитой виноградом — мне понравились сразу: было в этой уединенности что-то притягательное, так и тянуло сесть и подождать — заметит кто или, не обратив внимания, пройдет мимо? Многие скамейки были заняты людьми, желающими скрыться с глаз других. Я пожалела, что со мной нет книги — одно удовольствие читать в этом месте, навевающем мысли о полном одиночестве. Наконец, после долгих плутаний, я набрела на пустующую лавочку и уселась на нее с ногами, выбрав самый темный уголок. Однако едва я вообразила себе, что являюсь одной-единственной на всей Надежде, рядом послышались ровные, тяжелые шаги. Человек, одетый во все черное, не заметив меня, сел на светлую сторону скамейки и устало откинулся на спинку, погрузив голову в листья. В правой руке он сжимал перчатку — она почти касалась моих босоножек — а левая...

Я, разумеется, изучала различные ранения на спецкурсе медицины, но одно дело — смотреть телевидение, пусть и с объемного экрана, и совсем другое — видеть сожженную до костей руку рядом с собой; то, что было скрыто рукавом восстанавливающим каркасом, дорисовало воображение. Наверное, я вздрогнула — человек тут же сел прямо и уставился на меня.

— И-из-звините, — пролепетала я, спуская ноги на землю, и хотела быстренько уйти, но обожженная рука словно вцепилась в мой взгляд — ни отвести, ни закрыть глаза я не могла.

— Да не извиняйтесь, все в порядке, — чересчур спокойным голосом (видно, сам от неожиданности испугался) ответил человек, пряча руку за бедром — мой взгляд помимо воли последовал за ней, и я сделала шаг в сторону.

— Н-нет, товарищ, вы правда извините... — сжав зубы, я перевела взгляд на ухо сидящего, полускрытое спадающими волосами — на лицо я не решалась смотреть. — М-может, врача...

— Извиняю, успокойтесь, — теперь голос действительно был спокоен. — Только я вас прошу — не надо так пугаться. Врача тоже не надо. И вообще вы меня здесь не видели.

Он произнес это так серьезно, что я поверила — ему действительно важно, чтобы о нем не знали. Скамейки — лучшее средство скрыться. Но зачем ему, со свежей раной, скрываться? Может, стоит вызвать милицию? Я пошла прочь, чтобы позвонить сразу за поворотом, но мое желание было, видимо, написано на спине.

— Простите, один вопрос! Товарищ — это для меня или из-за Летного училища?

От неожиданности я не поняла вопрос, словно он был задан на тарабарском языке, и удивленно обернулась.

— В каком смысле — для вас?

— Так вы не специально меня стерегли?

— Я вообще никого не стерегла... А я должна вас знать?

— Да нет, не обязательно. Я даже рад, что не знаете — а то такие, как вы, часто надеются обрадовать меня «товарищем». Так вы из Летного?

— Да, — пожала я плечами — информация ничего не стоила, а в милицию я все равно звонить собралась.

— А кто, если не секрет?

— Бортмеханик, — меня неожиданно покоробило то, что он от удивления не подпрыгнул на месте, и я добавила для полноты картины: — Специализация — грузовые звездолеты.

Специализация у нас начиналась только с третьего курса, и я еще не решила, какую выберу. Возможно, и грузовые.

Моя специализация тоже не сподвигла его на прыжок сидя. Но я поняла, что он просто привык держать свои эмоции в узде — только выражение лица слегка менялось.

— Не ожидал, — слегка невпопад произнес человек с обожженной рукой. — Ладно, извините. Просто приятно, наконец, встретить настоящего курсанта, — он развел руками, — а не поклонника, — он осекся, будто сказал лишнее, но я не поняла, что именно.

Я повернулась, но не удержалась, и стала набирать номер милиции уже на ходу. А у человека с обожженной рукой зрение было — хоть куда...

Он внезапно оказался у меня за спиной и вырвал клавиатуру у меня из рук.

— Вы не скажете, — твердо сказал он, голосом выдавая напряжение.

— Посмотрим, — нагло ответила я, протягивая руку к клавиатуре и готовясь закричать.

— Ладно, объясняю, — нехотя, торопливо заговорил он, — я должен буду выступать на Центральной площади через три месяца, в честь праздника. Если кто-нибудь как-нибудь узнает, что у меня с рукой — не видать мне этого. Все? — он вложил клавиатуру мне в ладонь.

Вот так. Коротко и ясно. Летчик, который хочет летать. Вся моя внезапная подозрительность растаяла, и я осторожно произнесла:

— Простите... Но такое не заживет за три месяца... год — в лучшем случае...

— Знаю, — холодно ответил летчик. — Я справлюсь. Это совершенно не помешает, будьте уверены.

— А-а... извините... я, пятясь, удалялась от скамейки. — Я правда не скажу... Я забуду, что видела вас... Я это умею... — мое бормотание едва ли было ему слышно.

Но я все-таки сомневалась. Может быть, стоит сообщить куда-нибудь о летчике? Он мог переоценить свои силы, поддаваясь желанию летать. Может, случится что... Наверное, стоит сообщить, пусть он и будет клясть меня...

Я решила пока не думать об этом — лучший способ забыть что-то, во всяком случае, большую его часть. В конце концов, может, ему лучше знать. Задумчиво глядя на листву, я шла...

IV

А ноги несли меня в том же направлении, и едва слышный шорох моих шагов эхом повторялся сзади — это за мной бежал тот, кто называл себя Нордстремом. Ветки часто хлестали по лицу, вынуждая жмурить глаза, но я и не думала останавливаться, как и задумываться над тем, что ноги ведут меня к тому самому оврагу. Его я не вспомнила — тогда, год назад, мне просто некогда было его запоминать — догадка пришла мне в голову, едва нога куда-то провалилась...

Упав на руку, я покатилась по крутому склону, отчаянно пытаясь определить, где верх, где низ, и цепляясь за что ни попадя — землю, ветки, какие-то корни... Но все это было хилым и мгновенно выскакивало из почвы; несколько раз я перевернулась через голову. Мне казалось, грохот от падения был слышен на многие километры, и вот-вот сюда примчится недоумевающий сторож с автоматами-уборщиками, но в действительности я катилась почти бесшумно. Наконец какой-то раскидистый куст, прочно вросший в землю, мягко остановил мое падение.

В этом году мне удалось уберечь голову от удара.

Я полулежала, полувисела в неудобной позе, но не желала двигаться, чтобы оценить обстановку. Я не слышала ничего, кроме боя в собственных ушах, и пыталась понять, ушел ли лже-Нордстрем или ждет, а, может, пытается спуститься? Ни одна лампа поблизости не горела, и я надеялась, что меня сверху не видно. Все-таки, волосы у меня темные, хоть и не черные, пиджак тоже... остальное, надеюсь, прячет куст. Помня о блеске глаз в лиственной нише, я приспустила веки, глядя наверх сквозь ресницы.

У края оврага слышался шорох листвы — слишком настойчивый, чтобы его мог производить ветер. Затем он внезапно стих, и кто-то тихо воскликнул — видимо, не знал об овраге.

— Эй! — крикнул лже-Нордстрем.

Я молчала, не шевелясь, и вглядывалась в темноту.

— Ирина! — снова позвал он. Что ему, в конце концов, от меня надо? А ведь я, помнится, не называла свое имя... Как назло, любопытство мое рвалось наверх, и через несколько минут, устав бороться с ним и неизвестностью, я осторожно выбралась из куста. Прижавшись к земле, я поползла наверх, поражаясь собственной глупости.

Наверху никого не было.

Едва я успела успокоиться, как рядом зажегся яркий свет. От неожиданности я замерла, с трудом пытаясь понять, что лучше — остаться стоять статуей, нырнуть в кусты справа или съехать обратно в овраг. За меня решили обстоятельства — темный силуэт выехал из полосы света и оказался автоматом-уборщиком, только что вкрутившим лампу — я едва успела отпрыгнуть с его пути.

Фонари, убегавшие вдаль, весело освещали дорожку и развевали воспоминания о недавней непроглядной темноте. Пластиковый корпус автомата двигался вдоль зелени, и все словно вернулось в привычное русло, позволив мне, наконец, задуматься над происходящим.

— В чем дело?! — раздался голос из темноты. Это примчался сторож, которому автомат наверняка дал сигнал о том, что обнаружен человек, то есть, я.

— Да ничего... За мной погнались.

— Кто?! Тут никого не было, кроме тебя. Не через забор же он перелез!

— А раньше войти не мог?

— Так. Сейчас будем выяснять. Рассказывай.

Я рассказала, как можно подробнее описав человека в черном.

— Хм, — произнес смотритель, набирая на карманной клавиатуре номер милиции, — уж не сам ли Нордстрем гнался за тобой?

— А разве такое может быть? — с сомнением спросила я.

— А отчего нет?

— Так ведь... — я начала кое о чем догадываться и поэтому злиться на себя, глупую, — он же... не на Надежде?

— Он всегда неизвестно где. Что поделаешь — летает. Только лишь бы газетчики не преследовали. Представляешь, до чего год назад докатились — сказали, что он, по-видимому, сгорел в атмосфере... У его корабля при взлете что-то с теплоизоляцией произошло...А этот умник как катапультировался, так и умчался в ближайший космопорт... Так потом выяснилось, что он все это проделал практически без одной руки... всех подкупил, представляешь? Скандал-то был... — сторож болтал, не умолкая, и провожал меня к выходу, Было такое впечатление, что я — первый его собеседник за всю смотрительскую карьеру. У выхода он никак не хотел меня отпускать даже после того, как милиция уехала, и распрощались мы довольно поздно.

Теперь мне необходимо было идти домой, а не в общежитие. Я еще раз взглянула на часы: что меня ждет — буря или слезы? Ни того, ни другого мне не хотелось, но только у мамы я могла выяснить, откуда взялся Лео и его детско-юношеские фотографии, на которых не встречались ни я, ни мама, ни отец.

Дома меня не ждала ни буря, ни слезы: мама уже спала, привыкнув к тому, что я обитаю в общежитии. Она, к сожалению, не любит признавать, что неправа — даже самой себе. Мне было жалко ее будить, но очень уж хотелось услышать правду. Едва она проснулась, я высыпала на одеяло все фотографии и стереограммы Нордстрема.

— Мам, строго спросила я, — откуда это взялось? Я все помню, и знаю, что не было у меня такого брата.

— Но он сказал... — начала мама и замолчала — я по лицу увидела, что сейчас готова была последовать речь о правилах поведения со взрослыми. Я знала, что нарушаю почти все пункты, но ведь и мне от мамы хочется услышать правду, а не лапшу.

— Что он сказал? Как ты его встретила? Сначала это, потом о поведении, — я с мрачной серьезностью смотрела маме в глаза, как она смотрела на меня, если я в чем-то провинилась. Я даже не знала, что это была точная копия взгляда. Мама, поколебавшись, начала:

— Это он, понимаешь? Это он. Пока мы с ног сбились, тебя искали, он пришел сюда утром того дня, когда тебя нашли. На вид он был приличный, но сначала я решила, что он твой ухажер, и хотела выставить — так ему, кажется, и сказала — а он назвал имя-фамилию, сказал, что вы недавно познакомились, в доказательство предъявил фотографии. Двоюродный, знаете ли. Но ты же знаешь, я ничего не желаю иметь с человеком по фамилии Нордстрем...

(«А зря, — подумала я, — скажи ты тогда все отцу — сразу бы и выяснили, что у него нет брата».)

— ...но фотографии взяла. Обиделась на тебя, что ты ничего не говорила, — строго сказала мама, — и положила в альбом... — мама закончила, но я знала, что надо продолжить: «Я не хотела показаться незнайкой рядом с дочерью...».

— Ладно, мам, спасибо, — я собрала фотографии, — извини, если что не то сделала. Я сегодня дома переночую, не против?

Разумеется, нет. Как будто я не знаю, что прячется за укоряющим взглядом.

А Нордстрем-то! Такого нахальства я не ожидала... Даром что звездолетчик... Интересно, они все такие? Я, конечно, предполагала, что мама каким-то образом была введена в заблуждение, но не так же? Что ему от меня понадобилось? Зачем нужен был этот спектакль?

Я кинула фотографии к себе на выдвижной диван и принялась возвращать их в альбом — не выбрасывать же... Завтра расскажу обо всем приятелям — если поверят, посмеемся вместе. И вдруг мои пальцы, укладывающие фотографии, ощутили что-то странное. Не будь они в альбоме, куда их положила мама, я бы заметила раньше — вытаскивая сегодня, я торопилась, и обращать внимания на мелочи было некогда. Одна из стереограмм оказалась фотографией — вернее, фотография было толщиной со стереограмму. Не очень заметно, но... Я перевернула фотографию — ничего особенного, только в углу бумага начала расслаиваться. Я поддела расслаивающийся уголок и приклеенная бумага почти сразу отошла. Изнутри была записка.

Спасибо.

В 19:00 на том же месте в день Победы.

Я грустно улыбнулась. Значит, затея с «братом» была всего только ради этого... И если бы не моя потеря памяти, я бы сразу разобралась, успокоила маму... и пришла бы на то место хотя бы из любопытства. Как будто он знал, что привлечет мое внимание. Постойте, а откуда у него фамилия отца?! И откуда он знал, что именно вызовет у меня любопытство?!

От беззвучного хохота я съехала с дивана на пол, который тут же слегка просел, смягчая удар. У меня уже не было сил сердиться на Нордстрема, оставалось только себя корить за болтливость. По одному-единственному «товарищ» он определил, что я из училища, а для того, чтобы меня разыскать, достаточно было знать специальность... Ха-ха! Много ли в училище девчонок-бортмехаников? Ему как бывшему выпускнику ничего не стоило прийти, спросить и получить ответы на все вопросы, касающиеся меня...

Мой смех перешел в уныние, и я устало начала программировать диван на жесткость... Ведь все это было сделано только чтобы поблагодарить меня, и чтобы благодарность запомнилась. Что он хотел мне сказать, назначив встречу? Предложить в благодарность после удачного полета покатать на своем звездолете?

Интересно, сколько ему может быть лет?

V

Я, словно очнувшись от вязкого сна, наконец, предприняла решительные поиски Нордстрема. Но профессия звездолетчика-испытателя еще хуже, чем геолога: никогда не знаешь, где искать человека. Кажется, он улетел куда-то на Хронос.

Папа, едва приехав, исхитрился-таки помириться с мамой, и я бы радовалась вместе с ними, но тут же выяснилась вся правда про Нордстрема-однофамильца. Наверное, он и подумать не мог, что простая шутка обернется обманом на два года. Однажды, когда я вернулась домой на каникулы, то обнаружила, что все фотографии и стереограммы Нордстрема исчезли — их выбросила возмущенная мама. Сохранилась одна только записка, которую я держала в своих вещах.

Опасаясь, что таинственный поклонник (мама упрямо верила в это, также как и в мою неспособность обзавестись поклонником, похожим на человека) придет еще раз, мама инициировала переезд на новую квартиру на противоположном конце столицы. Одно хорошо — мне, наконец, было позволено оформить свою комнату самой. Но квартира находилась далеко от училища, и я осталась в общежитии.

Нагрузка в училище резко возросла и постепенно избавила меня от мыслей о Нордстреме.

С ним я все-таки встретилась — пять лет спустя, работая на исследовательской станции «Космос-10». Он все еще летает, так же предпочитает носить черное, по-прежнему любит хорошую шутку и розыгрыши и терпеть не может, если его называют не Лео, а как-нибудь по-другому. Я, наконец, узнала, что он хотел мне сказать, назначая встречу в 19:00 в день Победы — пожалуй, это было самое необычное из всего того, что мне приходилось слышать.

 

27 июня — 4 августа 2005

8
ВСЕГО ГОЛОСОВ
29
Новый номер
В ПРОДАЖЕ С
24 ноября 2015
ноябрь октябрь
МФ Опрос
[последний опрос] Что вы делаете на этом старом сайте?
наши издания

Mobi.ru - экспертный сайт о цифровой технике
www.Mobi.ru

Сайт журнала «Мир фантастики» — крупнейшего периодического издания в России, посвященного фэнтези и фантастике во всех проявлениях.

© 1997-2013 ООО «Игромедиа».
Воспроизведение материалов с данного сайта возможно с разрешения редакции Сайт оптимизирован под разрешение 1024х768.
Поиск Войти Зарегистрироваться